Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

посвятившего свое творчество Ледяному Скифскому океану, ждет отдельной книги, неразрывной с драматической судьбою отечества; да и сам сюжет, кажется, бежит прочь от моей руки, ибо не сопрягается ни одной тончайшей нитью с неведомым русским промышленником, что добывал кусок хлеба насущного на звериных боях, посреди океана; побивая Божью тварь, помор и сам ежедень рисковал своей жизнью. Какой странный уговор – жизнь за хлебенную горбушку, и, казалось бы, ничья сторона в торгу не перетянет, и трудно тут продешевить, ибо на кону не только душа помора, но и будущее быванье всей семьи и будущее его рода, как бы ни глумился продувной городской ярыжка над канинским самоедом, нахлебавшись в архангельском трактире стерляжьей ушицы под рюмку спотыкача. Вот так же приказной дьячок потирает расплюснутые от писарского дела пальцы и сочно похохатывает, рассказывая потешную байку про самодина, поменявшего медный котел за соболью пушнину, не подозревая истинной цены тех мехов, когда набивал котел черными соболями, если один соболий мех шел на торгу от пяти до двадцати пяти рублев. Это было годовое жалованье стрелецкого десятника. Но не разумеет тот писарчук Московского приказа, что для «чухчи» и самоеда у соболя своя цена, выставленная таежным бытом: по признанию самоедов, которого не понять столичному живоглоту, невесомая соболья шкуренка, как бы сочиненная из пресного воздуха, для жителя тундры товар бросовый, никчемный, и годится разве что зимою тело прибрать да накроить стелек в походные пимы. А котел – это необходимая вещь, кормилец в самоедском чуме, почти живое существо, он не только верный служка и член семьи, но без него ни один чум не стоит в полном довольствии; вот и пойми тут, кто оказался в выгоде, – ямальский самоед, почти даром отдавший таежную добычу, сборщик ясака на царской службе или столичная красавица в соболиной душегрее, за которую можно приобрести стадо оленей самого богатого ямальского хозяина-тундровика…

И снова меня увело в сторону, и опять забыл я, с какого боку подступиться к русскому живописцу Арктики с обмерзшей бородою, с колонковой кистью в негнущихся от стужи, зачерствелых пальцах…

Теперь коротко о художнике Борисове, которого я решил занести в историческое исследование по разряду груманланов. Родился Борисов в деревне Коровий Ручей под Красноборском Архангельской губернии 2 ноября 1966 года. Играя, нечаянно угодил под раскатившийся штабель бревен на горище, был крепко придавлен лесиной, и родители дали обет соловецким Зосиме и Савватию, де, если сын поправится, отдать на послушание на год в Соловецкий монастырь. И вот отрок оказался на Соловках, попал на послушание к иконописцам, растирать краски, попробовал писать святых в иконописной мастерской, левкасить доски, изображать задний план и, наверное, проявил способности, потому что Александра Борисова отправили в Петербургскую академию художеств в рисовальные классы, где на рубеже веков занимались много детей крестьян, рабочих и разночинцев. В те же годы посещал рисовальные классы уроженец Онеги, будущий исторический писатель Алексей Чапыгин, автор романов «Степан Разин» и «Гулящие люди». Борисов учился у Шишкина и Куинджи.

Борисов был парень рослый, «видкий» по всем статьям, артистической внешности, про таких говорят на Севере «дородний мужчина», осанкою, статью, степенностью, из той породы людей, что знают себе цену и слов на ветер зря не бросают, а если что задумают, то обязательно исполнят, чего бы это ни стоило. Борисов был настоящий «груманланин» – чем, наверное, и покорил министра финансов С.И. Витте. Весну и лето 1896 года Борисов проводит в экспедиции Казанского университета на побережье Белого и Баренцева моря рисовальщиком, привез сто пятьдесят этюдов, часть из набросков выставил на международном показе в Петербурге и сразу заявил о себе как о самобытном художнике. Наверное, Борисов был мечтательным отроком, но мрачные елинники и сырые осинники отбирали солнце, обуживали мир, а сердцу так хотелось осиянных безбрежных просторов с набегающей на костогоры волною, вольных дорог к райской земле, где возносилась к подножию Господа алмазная гора Меру. И эти блаженные видения можно с восторгом выплеснуть на холсты. Еще когда жил на Соловках по обету, Борисов разглядел с монастырской колокольни изумрудное свечение близкого русского рая, который, оказывается, никуда и не пропадал, но всегда жил возле, стоило только протянуть руку. И зловещий, аспидный мрак, стоящий дьявольской стеною в полуночной стороне, не мог затмить жилище Бога. Вставало солнце, и тьма скрывалась в скалистых провалищах Матки. Позже Александр Борисов не раз вспоминал о минувших озарениях, когда в Лондоне сэр Фритьоф Нансен вручал удивительному «груманланину» орден святого Олафа; когда французы награждали орденом Почетного Легиона, и когда британцы награждали певца Арктики орденом Бани: «Северянин по душе и рождению, я всю жизнь с ранней юности только и мечтал, чтобы отправиться туда, вверх, за пределы Архангельской губернии». Запад, где сатана пожирает солнце, уловили художественную правду о своей проклятой стороне, где идет бесконечное сражение Дьявола с Богом, и никоторая сторона не может добиться окончательной победы.

У отрока Александра Борисова грезы, странные мечтания, которым вроде бы неоткуда было взяться в таежной деревеньке, вдруг превратились в образ жизни; с видениями Ледяного океана Борисов вырос, еще и не предполагая, что арктические морские пашенки начинаются с Беломорья, а заканчиваются на крайнем севере, это и есть тот мировой рай, тот самый совершенный всеобщий дом, та сокрытая в небесных зеленях и лазоревых паволоках изумительная прародина человечества.

А может, соловецкие старцы Зосима и Савватий указали будущий путь от православной скрытни, вазмахнув рукою на Полярную звезду; дескать, ступай, милый отросточек арктической родины, к алмазной горе Меру, где и придется тебе страдать (пахать ледяную пашенку) до края жизни…

И самое удивительное, что Борисов не кинулся по воле монастырских угодников, уросдиво заломив голову, а принялся усердно исполнять урок послушания, «исподовольки» готовить себя к исполнению Божьего завета, приняв его за монастырское правило; приучился спать на снегу, завернувшись в шубняк, ходил простоволосым, привык к сырому мясу, пил оленью кровь, чтобы не заболеть цингою, готовил свою утробушку к арктическим скитаниям, изучил самоедские обычаи не по книгам, а в путешествиях по малоземельской и канинской тундре, наблюдал ненецкие нравы и обычаи, изумленный крепостью их первобытной жизни, не претерпевшей никаких перемен за истекшие десятки тысяч лет, когда самодины скитались где-то в предгорьях Саян, потом под напором алтайских скифов отошли в пермские суземки и стали жестоко препираться с зырянами и чудью, пока-то укоренились позднее у Карского моря, когда Ямальская тундра опустела, осиротела после исхода карских «гаганов» к Индийскому океану, а самоеды остались на Ямальском берегу, неколебимо веруя в бога Нуму и его духовных слуг-тадебциев…

Замыслы у Борисова были самые грандиозные, когда он решил освоить Карское побережье Матки, куда опасались ходить на промыслы самые «знаткие» и мужественные