Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

и тяжелого ядовитого воздуха, от которого болезненно тосковала грудь. Землянки лукоморцев достигали ста метров в длину, наверное, заедино жил весь род, и от варки металла, без вытяжки, без окон и дверей (вылезали наружу через потолок), а в долгую арктическую ночь, когда человек и без таких тяжких условий скоро теряется, уходит в тоску, хандру, теряет зубы и цвет лица, кожа становится пористой, серой и дряблой, – и потому, несмотря на всю внешнюю красоту удивительного ремесла, на изящные золотые изваяния богов, птиц и зверей, срок жизни лукоморцев был очень короток, а цинга, сводящая в могилу, неизбежной.

В долгую арктическую ночь лукоморцы не погружались в спячку, как сообщали о северном народе «грустинцы» с Иртыша, а четыре месяца ковали и плавили металлы, чтобы подготовиться к весенней меновой торговле…

* * *

Я предполагаю, что у «Златокипящей Мангазеи» не семьдесят лет расцвета и увядания, как настойчиво уверяют московские «чебуреки», пропахшие чесноком, а не менее десяти веков бурного творческого полета, и в тех артефактах скифов и чуди, что находят во многих уголках мира, наверное, немалое принадлежит таинственным арктическим скифам-лукоморцам («сиртя»).

Наверное, и таинственный путь в свою духовную обитель показали лукоморцы мезенской чуди, видя в местных мужиках свою кровь. А иначе как бы мужики проторили тропу именно за Ямал, в глухой зачурованный угол, куда нет ходу никому? Хоть сто лет броди по берегам реки Таз, а в то болотце, где течет кроткая таежная речонка, веком не попасть. Лишь волей случая отряд из ста тобольских и пятидесяти березовских казаков вышел на глинистый берег Мангазейки. В Обской губе отряд князя Шаховского угодил в шторм, и в многочисленных лудах и залудьях, когда «железные ворота» Оби невозможно было отворить и зайти в русло, потеряли пять кочей и пять малых судов-коломенок; выкинуло суда на каменистые корги непроходимых Шараповых Кошек, разбило в щепы, утонули сотни кулей с мукою и солью: казаки успели высадиться на каменные заливные гряды Шараповых Кошек; еще не войдя в Обь, экспедиция потерпела страшное бедствие: на носу морозы и долгая ночь, а половина харча затонула в море. Пропали запасы муки, соли, хлеба, зимние одежды, обувь, кожи, ружья, порох и холсты, паруса и якоря, корабельный такелаж, меновой товар с самоедами, вогулами, остяками, но в изменчивые воды Оби со множеством сулоев и перекатов зайти кочами так и не смогли.

Наступила зима, тундровые хляби и сыри, впереди бездорожица, сотни верст безлюдья, кроме кочевых чумов, откуда постоянно тянет бедою. Казаки встали на лыжи, продолжили путь. В устье Пура на отряд неожиданно, как водилось в этих пустынных враждебных местах, налетели врасплох оленные самоеды и побили многих казаков, пограбили стан, вскочили на нарты и умчались во мглу. Царские спосыланные похоронили своих товарищей и потянулись вдоль Тазовской губы, «незнамо куда», высматривая место будущей таможни. Триста изнурительных верст по оплошным завальным снегам, меж холмистых протягов от устья Таза, отряд князя Шаховского протаптывал дорогу два месяца, пока не пали дороги. И по распутице, когда разлились болота, князь Шаховской заметил утонувшее по самую кровлю старинное поморское становье и решил в этом месте на излуке зарубить острожек. Проводник сказал, что исстари кличут заимку «Мангазеей», это родовой лабаз мезенского промышленника Волка; он ушел за соболем на Енисей и Кету, да там и пропал, но охотничье ухожье берег за собою.

* * *

Минуло четыреста лет от князя Шаховского и легенде о «Златокипящей Мангазее», а миф никак не тухнет, раздутый тысячами бездельных сочинителей, мало сведущих не столько в истории, сколько в тяжкой доле русского промышленника, подавшегося на соболиные ухожья ледовитого Севера… Не досталось семьям поморов ни золотых слитков, ни серебряных подвесок, ни соболиных невесомых палантинов, согревающих простуженную на северных ветродуях спину таежного скитальца, ни роскошных медвежьих белых шкур, небрежно кинутых на лавку, чернобурок и голубых песцов, бобровых шуб и горностаевых мантий. Каждый грошик и полтина доставались промышленнику на царскую налогу и краюху хлеба через бесконечную мятку в полуночной стране, в стуже и нуже, в еловом суземке и топких болотах, где тоскливую песнь студеного ветра-полуночника беспомощно перебивает голодный волчий протяг…

«Златокипящая Мангазея» превратилась в заманчивую басенку, ушла в легенду, погрузилась в былину, но не задела поморской религиозной души – слишком много трудов и чувств было затрачено на долгие походы, связанные с постоянным риском, боями со злой самоядью. Гибельными походами на Вайгач, Ямал и Шараповы Кошки, чтобы ради хлеба насущного пережить столько трагедий и несчастий, когда у каждого наволока, носа, сулоя и песчаного отмёлка разбивало суда, погибали артельщики, сродники, покрутчики и близкие походники – и те опасные разбойные места обставлены оветными крестами. Так намогильный крест невольно становился вешкою в долгом походе к таинственному пряному океану, куда в давние времена отошли их предки: эта неистребимая странная тяга на восток не только подвигала мезенского, пинежского и печорского помора встречь Солнцу, руководила «груманланом», подсказывала грядущие пути, как обойти ненужные препятствия, добиться успехов, не утратив законов и заповедей поморского рода, и невольно столетиями созидала нового необычного русского человека, сохранявшего в груди старинный обычай и обряд. Когда при Петре I церковные и светские власти ополчились на старообрядца, они хотели начисто соскрести нутро истинного русского скифа-правовера или сжечь непокорного на костре, выморить нуждою и голодом, закопать живьем в землю.

Пытались истереть русскую душу в труху, но ничего у чужебесов и кобыльников не получилось…

В объятиях Ледяного океана мужала необычная «отрасль» человечьей породы…

И когда читаешь бесконечные слащавые строки о богатой, «Златокипящей скрытне», где якобы русские мужики купались в золоте и довольстве, груды золота прибирая к рукам, в короткое время сказочно богатея, словно бы по отмелкам и заплескам Ледяного океана бродили поморы-бездельники, попинывая сапогами водоросли и ракушечник, спотыкались о золотые самородки, набивая заплечные кошули и берестяные пестери. Меня тошнит от этих обывательских пошлых описаний «Златокипящей Мангазеи», таинственного мира, который однажды отплыл в еловые суземки, как видение, сказочный мираж, блазнь и русская наснившаяся сказка. А ведь в середине XVII века крестьяне Помезенья и Пинежья оказались в страшной нужде от зябели и недорода, сено сгнивало на вешалах, нечем было кормить скотину и лошадей, жито сьела спорынья и головня, от дождей и холодов хлеб худо зародился и не вызрел, и колос погнил на корню. От повального недорода Поморья пошло народом в страшную убыль, жилые деревни сократились вполовину, кто-то из крестьян бежали на Вологодчину, на Выг, иные подались на Обь в Тобольск. Окна и двери многих изобок закрестили досками, и некому было похоронить несчастных вдов и сирот,