Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

ящик рома и стеклянные бусы можно получить богатую наживу, сравнимую с Клондайком; чтобы этой баснею завлечь бродячих авантюристов запада и проходимцев с больших дорог, любителей легкой наживы, в смутное время заполнивших просторы Руси.

Так, кинутая в мир метафора о таинственной золотой кладовой в стране «барбаров» с легкой руки протестантов-торговцев обернулась в завлекательную рекламу дикого тундрового зимовья, вдруг превратившегося в начале XVII века в «золотой прииск». К названию сего острожка ясачные самоеды никакого отношения не имеют, ибо, когда пришел князь Шаховский с дружиною искать место для новой таможни, чтобы не пускать немцев на восток, случайно на лесном болотце на краю речки Мангазеи обнаружили старинное поморское зимовье, стоявшее на берегу Тазовской губы, очень удобное место для становища, куда могли бы ходить суда со всех окраин.

Вот у речки Мангазеи в трехстах верстах от устья реки Таз князь Мирон Шаховский и решил бить чеснок для острога… Это случилось весною 1601 года. И был назван острожек именем речки Мангазеи: одним летом обведен бревенчатым заплотом, срублена таможня и съезжая изба, караульня для сотни стрельцов, деревянный храм. Место было пустынное, дикое, комарное, водяное, во все короткое лето хлюпала под ногами болотина, потому и носили бродни-бахилы с длинными голяшками по рассохи. И чтобы ходить по острожку, настлали дощатые мостки, навесили вьезжие ворота, выставили по бойницам затинные пищали и пушки ближнего боя, чтобы обороняться от беспокойной самояди.

Северные промышленники, что плыли к Архангельску морем, этого узкого места обойти не могли, надо было оплатить царские пошлины. Соболь в те годы по тайге водился обильно, еще не ушел от охотников на восток, и в цареву казну потек неиссякающий «пушной ручей», словно бы не имеющий дна; так и появился в обиходе образ города «Златокипящая Мангазея», названный якобы по имени полузабытого самодинского князька Ункасея…

Красивая метафора для несведущих людей, любящих сказку и легенду, чем-то напоминает сказание о Китеж-граде, затонувшем на дне Светлояра, откуда в святые дни доносятся волшебные звуки колоколов, видны ручьи богомольного народа, текущие к распахнутым вратам храмов; и сердца паломников, пришедших на берег Светлояра, на неиссякающую тропу вокруг озера, наполняются тихой скорбной радостью, словно бы от невероятного чуда, открывшегося православному гостю…

Самоядь была древним «варварским» племенем, застывшим в своем историческом развитии в самом начале туманного пути, народом, не имевшим своей письменности, поэзии, песен и самобытной сказовой истории: первые ненецкие поэты появились в 1960-е годы. О затянувшемся развитии оленных ненцев Ямала писал и художник Александр Борисов, друживший с кочевым народом.

Самый известный из ненецких поэтов Василий Николаевич Ледков жил в Архангельске в одном доме со мною на улице Тимме. Он закончил Ленинградский институт имени Герцена (для малочисленных народов), где учили их русскому языку, литературе. Создатель ненецкого букваря Пеле Пунух (Синицын) – русский учитель из Архангельска, скончался, когда я пришел служить в областную газету, и с Василием Ледковым, учившимся русскому языку по букварю Синицына, мы порою охотно прикладывались к стопке. Тогда казалось нам, что под рюмку спиртного лучше входит в наше наивное сердце великая поэзия… Водка – необходимое историческое лекарство беспечных (в чем-то) северных народов, и, беспокоясь о будущем самоедов, еще великий царь Иоанн Васильевич Грозный запретил под страхом смертной казни провозить в тундру белое вино и спаивать воинственных ямальских ненцев.

Это нынче угро-финны ловко наловчились толмачить русские названия рек и озер на свой лад и трактовать, как приляжет к душе непонятное слово. Вот и связалась речка Мангазея с самодинским князьком Ункасеем, о котором и сами-то ненцы никогда не слыхивали и не брали в ум, кочуя по берегам Ледяного океана, уходя зимою с многочисленными оленными стадами в комариную тайболу.

Пришлые племена самодинов приноровились толковать неведомые гидронимы, ласкающие слух, на свой лад и прибирать угодья в свой племенной синодик; дескать, это наша река и всегда, из веку, была она нашей, самоедской. А русские промышленники, скитаясь меж сибирских рек и таежных урочищ, не давали острожкам, зимовьям и станам чужих имен, но обычно именовали той водою, на берегу которой ставился починок, хуторок или выселок. Или давали имя, прозвище основателя зимовья. Таков был обычай освоения новых земель. И странно бы звучало, если бы русский князь Шаховский дал бы название нового острога по имени досель неизвестного самоедского князька Ункасея…

Эта потаенная зимовейка, на которую якобы «случайно» наткнулся князь со своей дружиною, неведомо в какие годы, может, и лет триста тому или более того, была названа первыми мезенскими землепроходцами, торившими тропу за Камень по путаной суземной речонке.

Когда самодины под напором алтайских скифов двинулись к Ледяному Океану, на Ямале и по берегам Оби и Тазовской губы, по рекам Кара, Сосьва, Березов, Тобол и далее к Енисею и Таймыру, Индигирке и Чукотке стояли города, жили множество неведомых сибирских народов, и среди них, прижимаясь к берегам студеных морей, обитало древнее низкорослое голубоглазое белокурое племя лукоморцев, которым самоеды, вытесняя с пастбищ, дали прозвище «сиртя», «сихиртя». Это была полузабытая «отрасль» южных скифов, чуди, заволочской, еще за тысячу лет до Рождества Христова пришедших к Полярной звезде и осевших на житье. Видимо, среди них были и «лукоморцы», самые древние поселенцы на Двине, Мезени и Печоре, возраст которым ученые дают IV–III тысячелетия до н. э.

Они жили зверобойкой, охотились на кожаных легких лодочках на кита, ребра которого пускали на остов жилища, жили в полуземлянках-«буграх», искали по Мезени, Золотице, Печоре, Усть-Цильме, Новой Земле и Оби золото, серебро, медь, олово, занимались литьем мелкой пластики по сюжетам родного Поморья, древних соседей Индов и Гангов, сошедших на юг, где их никто не ждал, великой Греции, Сирии и Ассирии, Египта и поморской правоверной Руси. Скульптуры сохранились до наших дней, их случайно нашли археологи в захоронениях по берегам Ямальского океана. По своему развитию лукоморцы опережали самодинов на несколько тысяч лет. Я думаю, что это их скульптура – «Золотая Старуха» – по легенде, мировая мать всех народов с младенцем на руках, стояла веками на берегу Ямала и не давала народам пропасть с земли.

Лукоморцы (сиртя), как и чудь белоглазая, были рудознатцами, по Усть-Цильме и Печоре добыли миллионы пудов меди, олова, золота и серебра. Торговцы-перекупщики сплавляли на кочах по Оби, Иртышу, Печоре и Мезени в Китай, Грецию, Трою, Сирию, Египет. Эти драгоценные металлы варились в подземных буграх (нашли руды, сплавы, тигли, мелкую ковку). И не от лукоморцев ли возникло название речонки «Мангазея Златокипящая», ибо тут, в «кузнях», плавили голубоглазые мелкорослые лукоморцы слитки меди, золота и серебра… ковали лесных зверей, мифических птиц и летающих псов, небесных драконов и родных богов. Самоеды слышали, как из-под земли доносился стук молотков, выпархивали клубы пламени, волны металлической гари