Тайна дома с агапантами. Флора и Жозефина - Кларисса Сабар

– Вчера вечером я видела, как вы подъехали к «Агапантам», – пояснила она – но вы не Моргана!

Я взяла себя в руки и успокоилась. Судя по всему, старая дама знала мою семью, в чем не было ничего удивительного, учитывая, что в деревне всего девятьсот жителей.

– Вы правы, я не внучка Жюльет, – вежливо ответила я. – Моей бабушкой была Жозефина, ее старшая сестра.

Старушка кивнула, но я заметила, что она разочарована.

– Значит, ты – Флора. А я-то надеялась, что вернулась Моргана… Тебя я видела совсем маленькой.

– Правда? Вы дружили с бабушкой?

Жоржетта Фере – имя и фамилию я прочла на почтовом ящике – покачала головой.

– Дружила – слишком сильно сказано. Жозефина была чудесная девочка, ей я обязана встречей с моим дорогим покойным мужем, но между нами было шесть лет разницы, в детстве это немало. Упрямица все-таки ушла первой!

– Ее кончина всех нас очень опечалила, – с чувством произнесла я.

– Я не знала женщины достойнее моей Жюльет…

Она на мгновение ушла в себя, устремив взгляд ореховых глаз в неведомую мне даль, потом продолжила:

– Меня восхищало, что она осталась в деревне, несмотря на все невзгоды и испытания. Жозефина и Ортанс поступили иначе, но их нельзя за это упрекнуть.

Я стояла, опершись локтями на ограду, и не сводила удивленного взгляда с мадам Фере, заинтригованная ее словами.

– О чем вы говорите?

По моим воспоминаниям, Жюльет довольно рано овдовела, но причем тут ее сестры?

– Судьба не всегда была благосклонна к ним. После того обрушения…

Она не закончила фразу. Ее изящное лицо сморщилось, и она стремительно отодвинулась от окна, пробормотав едва слышно:

– Мне, пожалуй, пора…

Я ответила – очень мягко, чтобы не настроить ее против себя:

– Конечно, мадам, тем более что я шла в кафе, в холодильнике не оказалось никакой провизии. Надеюсь, еще увидимся.

Я коротко махнула рукой на прощанье, но она уже исчезла в глубине дома.

Странная встреча оставила меня в недоумении: я могла бы поклясться, что собеседница собиралась что-то рассказать. А может, я ошибаюсь и все себе напридумала… Жоржетте на вид больше девяноста лет, не исключено, что голова ее подводит, пусть и не сильно. Кроме того, не исключено, что мне неизвестны важные моменты из жизни моей семьи… Что она имела в виду под «обрушением»?

Желудок заурчал, призывая меня к порядку. Пора плотно позавтракать, а не стоять тут, придумывая всякие истории!

Я энергичным шагом двигалась вперед по главной улице. Обрамленная с обеих сторон прелестными старыми домами, она почти не изменилась. В декорации вполне вписывались несколько новых лавок с изящными вывесками. В Божвиле было очень мало от приморского города. К морю вела крутая, выбитая в скале лестница, и количество туристов оставалось разумным, но вполне достаточным, чтобы летом улицы заполнялись народом.

Сейчас, в начале весны, для меня это идеальное место, чтобы спрятаться. Деревня просыпалась – медленно и спокойно. Еще несколько метров – и вот оно, «Кафе дю Пти Мусс», его легко было узнать по кирпичного фасаду и навесам цвета океанской воды. Я толкнула дверь и окунулась в атмосферу старой песни Джо Дассена и аромата кофе. Бармен за стойкой, высокий блондин с кудлатой головой, выглядел бы своим и в ночном клубе, и на футбольном поле и сразу мне понравился.

– Круассан или шоколатин[6]? – спросил он, поздоровавшись. – Из булочной напротив, еще теплые.

– Тогда и то и другое, – ответила я, только что не причмокнув от вожделения.

Он коротко улыбнулся, указал на столик у входа, и я села спиной к витрине на банкетку с разноцветными подушками. Рядом наслаждался своим эспрессо пенсионер, листавший газету «Запад-Франция» и мурлыкавший «В глазах Эмили»[7].

Я обвела взглядом зал и сразу оценила множество черно-белых фотографий на стенах, запечатлевших счастливые моменты летнего отдыха: они делали кафе похожим скорее на уютный семейный дом. Эстрада в глубине зала, очевидно, служила импровизированной сценой. У подножия в красивой корзинке уютно посапывала собака. Бигль.

– Вижу, вам тоже понравилась наша Скарлетт, – заметил бармен, ставя на стол мой заказ. – Не вздумайте похитить эту девочку, она принадлежит Дориану.

– ?..

– Хозяину здешних мест и составителю смехотворного плейлиста, – пояснил он, кивнув на звуковые колонки, из которых лился голос Николетты[8], поющей Mamy Blue.

– Не слушайте Седрика, он вечно ворчит, если приходится рано вставать! – пошутил вышедший из кухни мужчина.

Бармен вернулся за стойку, сделав вид, что обиделся, а псина, подбежала к вновь пришедшему, желая получить порцию ласки. Он погладил ее по шее и подошел к моему столику. На вид около шестидесяти, курчавые поседевшие волосы коротко подстрижены, карие глаза лучатся улыбкой. Одним словом, солнечная натура.

– Я Дориан, – представился он, и мне понравилось, как тепло и мягко прозвучал его голос. – Надеюсь, вы ничего не имеете против 1970-х? Я – человек сентиментальный и по-прежнему люблю музыку моей молодости.

– Я предпочитаю «Металлику», но не возражаю и против Николетты.

Он улыбнулся, как будто мой ответ его позабавил, и спросил:

– Вы здесь в отпуске?

Вопрос меня не удивил. Бабушка приложила массу усилий, чтобы сделать меня двуязычной уже в детстве, но, как я только переходила на французский, американский акцент выдавал во мне иностранку. Сейчас мне меньше всего хотелось объяснять незнакомцу причину приезда, и я ответила уклончиво:

– Можно сказать и так.

Собеседник правильно понял мое настроение, взял куртку, поводок Скарлетт, пожелал мне хорошего аппетита и сказал бармену, что отведет собаку к матери.

Оставшись наконец одна, я сделала первый глоток кофе с молоком, а Николетта запела последний куплет.

Дом закрыл свои глаза,

Кот и собаки состарились,

И они пришли попрощаться со мной.

Я больше никогда не вернусь

В эту деревню, которую любила,

Где ты упокоился навек…

Печальная концовка испортила мне настроение, и я, надеясь утешиться, обмакнула круассан в чашку, откусила едва ли не половину и от удовольствия даже глаза закрыла. Совсем по-детски. Как же мне не хватало этих вкусов! Я чуть не застонала от наслаждения, но мне помешали. Кто-то воскликнул:

– Я всегда считал теплую выпечку одной из величайших радостей жизни!

Мысленно обругав надоеду, я подняла веки. Рядом стоял человек, просочившийся в бар совершенно бесшумно. Он был в плаще и шляпе, сидящей набекрень на седеющих волосах, и внимательно меня разглядывал, а потом вдруг отодвинул стул, сел напротив, проигнорировал изумление на моем лице и спросил:

– Вы ведь Флора, правда?