Отчий край - Константин Федорович Седых

На этот раз Каргин ушел от Кайгородова не на шутку напуганный. Узелок завязывался поганый. «Я сейчас, как муха на липучке, – раздумывал он. – Надо с нее убираться, пока с руками и ногами не влип, иначе дело швах. Сунул он мне тридцать даянов. А ведь это все равно что тридцать иудиных сребреников. От них всю жизнь руки жечь будет, вон ведь до какой гадости дело дошло».

Лавруха Кислицын на этот раз не заставил себя ждать. Он заявился через три дня на паре лошадей, ходил по лавкам, приценивался к товарам, а покупать ничего не спешил. Будто мимоходом завернул он и в землянку Каргина. Передал Серафиме привет от золовки и свекра, угостил ребятишек леденцами и выставил на стол бутылку запеканки.

Каргин решил проверить, в самом ли деле он поведет разговор о Челпанове. Все так и произошло, как предсказывал Кайгородов. Когда выпили раз и второй, Лавруха сказал:

– А в Заводе, паря, большая новость. Удрал куда-то начальник милиции Челпанов. Ищут его с собаками, а найти не могут. Как сквозь землю, холера, провалился. Не слыхал ты ничего про это дело?

– А ты что, тоже его ищешь? – в упор спросил Каргин.

– Вот тоже сказал! – расхохотался Лавруха. – Мне в нем нужды нет. Теперь хоть поборы с нашего брата драть не будет.

– Ну так вот что, Лавруха! – глядя прямо в вороватые глаза контрабандиста, сказал Каргин. – Нужен тебе Челпанов или нет, я не знаю. Только немедленно убирайся домой. Иначе тебя убьют.

– Кто же это? Да и за что?

– Ничего я тебе, друже, сказать не могу, но уезжай. Сейчас же запрягай и уезжай. Про тебя узнали, что ездишь сюда по заданиям.

Лавруха сразу же распрощался и убежал на свою квартиру. Каргин решил, что лучше будет совсем ничего не сообщать Кайгородову. Губить Лавруху он не хотел. Лучше было рискнуть самому и молчать, авось никто не видел, что Лавруха гостил у него.

Целую неделю после этого он ждал, что его вызовет к себе Кайгородов и спросит, почему он не сообщил ему, что Кислицын был в бакалейках. Но этого так и не случилось. Тогда Каргин понял, что далеко не все становится известным Кайгородову. Сам же он за это время узнал одну немаловажную новость. Оказывается, начальником контрразведки в Нерчинске был у Семенова есаул Кайгородов. Об этом рассказал ему знакомый беженец из Ундинской станицы. В конце восемнадцатого года он ездил с этим Кайгородовым и другими офицерами в город Благовещенск, чтобы заполучить бежавших в Маньчжурию и выданных Семенову Чжан Цзолинем виднейших забайкальских большевиков: Флора Балябина, Георгия Богомякова и Василия Бронникова.

После этого стало ясно, почему, приехав из Хайлара на границу, Кайгородов стал Ивановым. Дорого, думал Каргин, заплатила бы госполитохрана, если бы сообщить ей, что сам Кайгородов поселился в сотне сажен от границы. Да и не одна госполитохрана. Дорого дали бы за это и родственники Балябина, уроженца Чалбутинской. Там у него и сейчас еще живут старик-отец и двоюродные братья. Узнай они об этом – и Кайгородову придется плохо. Они ему живо гранату в окно подкинут и Рысакова заодно хлопнут.

Вскоре Кайгородов снова вызвал Каргина. На этот раз разговор у них происходил в присутствии есаула Рысакова. Первые же слова Кайгородова заставили Каргина насторожиться. С веселым раскатцем в голосе он сообщил:

– Приближаются большие события, Каргин. Скоро заговорит Приморье. Как только начнется там, в Забайкалье хлынут наши отборные части, чтобы поднять казаков на восстание. Особенно мы рассчитываем на ононских, нерчинских и шилкинских казаков. Они узнали на горьком опыте, что такое советская власть, замаскированная под «буфер». Там в станицах все бурлит. Но прорваться туда нелегко. На нашем пути стоят приаргунские партизаны. Они вооружены и готовы по первому зову встать на границе. Нам поручено обезглавить их. Предстоит ликвидировать самых популярных партизанских командиров, таких как Удалов, Зоркальцев, Забережный и другие. Пока нас интересует только Забережный.

При упоминании Забережного Каргин вздрогнул и сразу понял, что ему предстоит. Кайгородов, пристально следивший за ним, рассмеялся:

– Что, знакомую фамилию услыхал?

– Да. Вдруг тут поневоле вздрогнешь, хоть и враг мне Семен.

– Вот что уже никуда не годится. Вздрагиваешь от одного упоминания фамилии Забережного. А ведь тебе поручается его ликвидировать, сроку на это – неделя. Ну, не затряслись поджилки?

– Да нет, не трясутся, – поспешно отозвался Каргин. Сердце его бешено колотилось. «Ничего не поделаешь, – решил он. – Пока надо соглашаться, а там видно будет».

– Так слушайте дальше. Подберите группу подходящих людей и по возможности без шума уберите Забережного, – Кайгородов заглянул в свою записную книжку, – Семена Евдокимовича, тысяча восемьсот семьдесят восьмого года рождения, бывшего командира Третьего партизанского полка, проживающего в настоящее время в Мунгаловском, в доме находящегося за границей казака Кустова…

Подробные и совершенно точные данные произвели на Каргина то самое впечатление, на которое и рассчитывал Кайгородов. Он понял, что Кайгородов все-таки кое-что знает. В любом случае это надо учитывать. Кайгородов раскурил потухшую трубку и спросил:

– Что вы на это скажете?

– Я готов! Разрешите согласовать с вами вопрос о помощниках?

– Называйте фамилии.

– Большак Егор Минеевич.

– Подходит. Дальше.

– Лоскутов Алексей Зосимович.

– Не годится. Отставить. Неоднократно вел здесь разговоры, за которые самого следует поставить к стенке. Еще кто?

– Сотник Поляков Кузьма Данилович.

– Бывший унгерновец! Замечательно! Вполне подходит, хотя сотник он липовый, выделки господина барона. Значит, остановимся на Большаке и Полякове. Думаю, что втроем одного убрать сумеете. Особых трудностей не предвижу. Даю на подготовку двое суток. Хватит?

– Вполне. Только вот у Большака коня нет.

– Знаю. Коня получит. Перед самым выездом от есаула, – показал он на Рысакова. – Раньше не дадим, иначе на это обратят внимание. А вам все следует держать в строжайшем секрете.

22

Елисей Каргин в мире и согласии прожил со своей женой пятнадцать лет. Он очень гордился ее умением принять и приветить всякого гостя, угодить золовке и свекру, со вкусом одеться самой и одеть ребятишек. Умела его Серафима и повеселиться. На праздничных гулянках, плясунья и песенница, была она душой компании. У нее было некрасивое, смуглое и немного скуластое лицо, но его красили чудесные карие глаза, одухотворял живой характер.

По-своему Каргин очень любил Серафиму, только никогда не выказывал этой любви на людях. Он рос и воспитывался в среде, в которой жили чудовищные предрассудки. Там считали унизительным и постыдным открытое преклонение перед женой, признание ее человеческих достоинств. Одни скрывали свои добрые чувства к женам только перед посторонними, другие не выражали никогда и сделали это правилом всей своей жизни. Они упрямо