Отчий край - Константин Федорович Седых

сорвется. Я ему с удовольствием вот эту картошку в окно подкину, – показал он на привешенную к поясу гранату-лимонку. – А потом пущу под крышу красного петуха, чтобы нельзя и понять было, что с ним подеялось…

– Ну а ты, Егор, что скажешь?

Егор сорвал с себя папаху, хлопнул ее оземь.

– А я вот что скажу! Не надо нам этого делать. Оборони нас бог от такой штуковины. Убьем мы Семена или не убьем, а дело наше все равно хреновое. Рано или поздно, а придется идти на поклон к красным. Так уж лучше это сделать сейчас, пока нового греха на душу не взяли. Давайте поедем прямо к Семену и по совести обо всем расскажем. Повоевали досыта, хватит с нас…

– Ах ты, сволочь! – хватаясь за шашку, заорал Поляков. – Переметнуться вздумал, прощение заработать. Врешь, не выйдет! Я тебя вперед Сеньки на тот свет отправлю. Посторонись, Елисей! Сейчас я его зарублю к такой матери! – И он взмахнул выхваченной шашкой. Но Каргин предупредил его.

Отрезая себе все пути назад, за границу, выхватил он лежавший наготове за пазухой наган и в упор трижды выстрелил в Полякова.

– А-а-а-а! – успел тот крикнуть, падая на заваленную листвой и хвоей поляну, не выпуская шашки из рук. Каргин дико выругался, зажмурился от жестокой боли, и в глазах у него заплясали багровые круги. Тряхнув головой, пересилил свою слабость, повернулся к потрясенному не менее его Большаку:

– Ну вот и все, Егор! Без крови, как видишь, не обошлось. Пусть это будет последняя на нашей совести кровь. А теперь чему быть, того не миновать… Поедем к Семену на исповедь.

Появление их в поселке озадачило всех, кто повстречался. Озадачило оно и Лукашку Ивачева. Он только что вернулся со снопами и распрягал в ограде лошадь, когда они на рысях проехали мимо него. Он выругался и кинулся в избу за винтовкой. На бегу заряжая ее, он выбежал за ограду. Отличный стрелок, он хоть одному из них да всадил бы пулю в спину, если бы не успели они свернуть в переулок, ведущий к сельревкому. Тогда он вскочил на оседланного коня и помчался вслед за ними.

23

В сельревкоме находился один Ганька Улыбин. Он сидел за столом и трудился над составлением поселенного списка. Внеся в самую широкую графу, шедшую под номером сто тридцатым, фамилию Лопатина Никулы Венедиктовича, он усомнился – правильно ли записал его имя. Подумав, переправил имя на «Николай» и, огорченный помаркой, принялся чесать в затылке.

Вдруг в читальне, через которую проходили посетители, прежде чем попасть в комнату сельревкома, послышались грузные шаги. В дверь постучали. Придав своему лицу выражение чрезвычайной занятости, Ганька склонился над списком и только потом отозвался:

– Войдите!

– Здравствуй, Ганя! – сказал чей-то явно знакомый голос. Ганька поднял голову и сразу вскочил как ошпаренный. Перед ним стояли с винтовками за плечами Елисей Каргин и Егор Большак. Не раздумывая, рванулся он к стоявшей в углу винтовке, отобранной недавно у ходившего в белых казака.

– Да ты не бойся нас! – закричал Каргин. – Чего ты так всполошился? Мы, брат, сдаваться приехали…

Не слушая его, Ганька схватил винтовку, передернул затвор и вскинул ее на вошедших. Тогда вперед выступил Егор и, виновато посмеиваясь, быстро-быстро заговорил:

– Брось ты винтовку, Северьяныч! Мы, паря, с покорной головой явились. Теперь не нас, а мы должны бояться. Забирай у нас винтовки да зови Семена. Мы ему все расскажем, как на исповеди. – И он принялся снимать с себя винтовку. Каргин последовал его примеру.

В это время дверь распахнулась и в комнату ворвался запыхавшийся, исступленно злой Лука Ивачев. Не говоря ни слова, он размахнулся винтовкой, чтобы двинуть прикладом стоявшего к нему спиной Каргина. Но приклад задел за дверную колоду с такой силой, что винтовка выпала из рук Луки. Пока он подымал ее, Каргин и Большак успели обернуться. Лука отскочил к порогу и, глядя на них свирепо вытаращенными глазами, передергивал затвор винтовки.

Ганька успел ему крикнуть:

– Не трогай их! Они сдаваться приехали!

– Сдаваться?! – заорал Лука. – Больно нам это надо! Сейчас обоих уложу! – отступая еще дальше, вскинул он приклад к плечу. Побелевшие Каргин и Большак покорно ждали своей участи.

Тогда Ганька бросился к Луке, схватил его за винтовку:

– Не надо, Лука! Не дам я тебе убивать их. Разве не видишь, что они винтовки бросили?

Пришедший в себя Каргин тоже закричал Луке:

– Убить вы нас успеете. Никуда мы не денемся. А сейчас нам Семена давай. Мы ему все объясним. А там ваше дело – казнить или миловать.

Остывая от ярости, Лука поставил винтовку к ноге, криво усмехнулся:

– Ну, молите Бога за Ганьку, господа заграничники! Навел бы я вам суд, кабы не он. Что это сдаваться-то позвало?

– Зовите Семена. Тогда все узнаете.

– Где, Ганька, Семен?

– Дома. Пошел чай пить.

– Собери-ка ты эти белобандитские пукалки, – показал Лука на винтовки, – да сбегай за Семеном. Этих залетных коршунов я покараулю…

Был Лука горяч, да отходчив. Когда Ганька ушел за Семеном, он усадил Каргина с Большаком в передний угол, а сам сел на стул у порога. Оглядев их с ног до головы, беззлобно сообщил:

– Тебя, паря Каргин, все равно хлопнем. Зря ты явился. Не миновать тебе расстрела. Шибко уж ты насолил нам. Егора еще, может, и пожалеем, а у тебя один конец – пуля в лоб.

Большак заметно повеселел от его слов и даже отодвинулся от Каргина. А Каргин помрачнел, насупился и, не отвечая ему, думал: «Убьют, должно быть. Если все так настроены, как Лукашка, дела мои швах. Пощады от таких не дождешься». Там, за границей, ему казалось, что стоит вернуться и все рассказать про себя, про Кайгородова и Рысакова, и вина его будет искуплена. Но, судя по всему, ничем их не проймешь, добрым для них не сделаешься.

«Лукашка – этот только орет. А вот Семен – тот орать не станет. Если и у него такое же настроение – на месте ухлопает. Взять, пока не поздно, убить Лукашку и уехать куда глаза глядят». – И он осторожно ощупал лежавший за пазухой револьвер, размышляя, не выхватить ли его, не выстрелить ли в эту противную рожу ничего не подозревающего Лукашки.

Егор, словно заподозрив что-то, покосился на него и стал доставать из кармана шинели китайские сигаретки в яркой упаковке. Каргин в свою очередь гневно посмотрел на него и провел рукой по губам, приказывая помолчать. Тот чуть заметно кивнул ему головой в знак согласия, а сам повернулся к Луке, протянул ему пачку с сигаретками:

– Закури, Лука, заграничных. Душистые, паря.

– Давай, давай… Покурим китайских, сравним их с нашей зеленухой.