Отчий край - Константин Федорович Седых

отказывались признать, что жена такой же, как сами они, человек. У них не было слова – «женщина», они знали лишь слово – «баба». Желая кого-то оскорбить, ему говорили: «Эх ты, баба!» При всех случаях жизни твердили пословицы: «Курица не птица – баба не человек», «Волос долог, а ум короток». И это было как бы заповедью, которой следовали даже лучшие из них.

Каргин ни разу не ударил жену, не сказал ей ни одного грубого слова. Но, отдавая дань обычаю, никогда не вел с ней серьезных разговоров, не советовался о своих делах. Не слушая ее возражений, он приказал ей собираться и ехать с ним за границу. А когда, напуганная беженской жизнью, она стала уговаривать его вернуться домой, он строго прикрикнул: «Не твое это дело! Помалкивай!»

Возвратясь домой от Кайгородова, он впервые в жизни решил откровенно поговорить с женой, посоветоваться, что ему делать. Убивать Забережного он не хотел, стать простым бандитом не собирался. Нужно было принять немедленное решение, а какое – он не знал.

В землянке было тепло натоплено. На поддерживающем крышу столбе, на самой средине ее, висела тускло светившая лампа. Ребятишки спали на нарах, укрытые старым стеганым одеялом. Серафима сидела под лампой и починяла ребячьи рубашки. Скуластое лицо ее было сосредоточенным и печальным. Каргин взглянул на нее и понял, что она только что плакала.

– Что это ты плакала? – спросил он, усаживаясь рядом с ней.

– А веселиться мне не с чего. Одно у меня – тоска да забота. За ребятишек душа болит. У других они учатся, а наши собак гоняют, чахнут в землянке, как проклятые. Ты о них ведь совсем не думаешь, все некогда тебе.

– Да я варвар, что ли, чтобы о них не думать-то! Зря ты это говоришь. И я о них изболелся, да только вот придумать ничего не могу. Худые наши дела с тобой. Шибко худые…

– Что случилось-то? – сразу забыла Серафима о работе и уставилась на него испуганными глазами.

– Если я не убью одного человека, самого меня втихомолку стукнут и вам добра не будет…

Взяв с нее слово все держать в секрете, он рассказал ей про Кайгородова и про его сегодняшний приказ.

– Эх, Елисей, Елисей! – сказала потрясенная Серафима. – Запутал ты свою и нашу жизнь. Что тебе делать теперь, я не знаю, а вот ребятишек надо спасать. Нам с тобой все равно, а за что им-то страдать? Надо их от беды домой везти, больше некуда. Там их никто из-за тебя не тронет. Завтра же отпускай нас домой. Я больше здесь ни одного дня не останусь.

– Тогда меня Кайгородов завтра же вечером ликвидирует. Он сразу поймет, в чем дело. А мне домой никак нельзя – партизаны на меня шибко злые. Тоже убьют.

Серафима снова расплакалась. Потом вдруг стала на ноги, сняла с головы платок, вытерла слезы и сказала:

– Всю жизнь я была покорной да послушной, а теперь хватит с меня. Пропасть вместе с нами ребятишкам ни за что не дам. Они ни в чем не виноваты, они люди, а не игрушки. Жизнь и после нас с тобой жизнью останется. И солнце будет, и люди будут жить да к хорошему стремиться. Ты про красных одно твердишь. Они, по-твоему, только из-за того воюют, чтобы все порушить да изничтожить. Раньше я верила этому, а теперь, хоть на куски меня режь, не верю. Перестанете вы им мешать, и они начнут такое делать, чтобы люди жили да радовались. Они ведь не звери. Не съедят они сыновей моих за то, что ты воевал с ними. Дома и наши ребятишки найдут свою долю. Может, они посчастливее нас с тобой станут.

Слова жены совершенно ошеломили Каргина. Он с ужасом увидел горькую правду в том, что сказала она о детях. Думая о своей жизни, он совершенно забывал о них. А Серафима согласна умереть, чтобы только остались в живых ребятишки. Они для нее дороже всего на свете, дороже его, хоть она и не высказала этого.

– Да ты не кричи, ты посоветуй, что делать? – попросил он, взял лежавшую у нее на коленях рубашку старшего сына Саньки, о котором еще три года назад сказал ему учитель станичного училища, что это весьма одаренный мальчик. За сочинения по русскому языку учитель ставил Саньке только пятерки с плюсом и говорил, что никогда никому не ставил таких отметок.

Серафима помолчала, подумала и сказала:

– Поедем, Елисей, домой. Недаром говорится, что покорную голову меч не сечет. Может, ничего тебе и не сделают. А в Мунгаловском можно и не жить, уедем куда-нибудь с партизанских глаз и будем жить, как бог пошлет.

Каргин встал, посмотрел на разметавшихся во сне ребятишек, вытер набежавшую на глаза слезу и, содрогнувшись от решимости пожертвовать ради них своей жизнью, тихо сказал:

– Была не была! Поедем. Только я непросто поеду…

* * *

Темной октябрьской ночью Каргин, Егор Большак и Кузьма Поляков переправились на русскую сторону. Перевозили их ординарцы Кайгородова.

Через два часа после этого в другом месте пристала к китайскому берегу лодка, которой правила Ленка Гордова, одетая в штаны и мужские сапоги. Назад она увезла Серафиму Каргину и ее сыновей, ничего не знавших о том, куда и зачем они едут.

Рассвет застал Каргина и его спутников в трех верстах от Мунгаловского. Они поднялись на большую Услонскую сопку, перевалили ее и оказались в раздетом листопадом лесу. Теперь до поселка было рукой подать. Над ним подымались в сизое небо десятки высоких столбов дыма, сливаясь в темное облако. Привязав коней на выстойку, казаки сварили чай, позавтракали и улеглись спать.

Когда проснулись, был яркий и тихий осенний полдень. Зазывно голубели распахнутые настежь дали, блестела внизу Драгоценка, лежали на горных склонах золотые и черные квадраты пашен, желтыми шнурами вились в полях дороги, разбегаясь во все стороны от поселка. По всем дорогам двигались сейчас телеги – шла пора скирдовки. Каргин поднес к глазам бинокль и стал разглядывать едущих в поселок со снопами людей. Потом подмигнул Егору Большаку и завел издалека неизбежный разговор.

– Люди работают и ничего не знают.

– А что им надо знать-то? – спросил Большак.

– Да хотя бы то, что будет у них завтра большой переполох. Ночью должны убить Семена Забережного.

– Кто же это его кокнет?

– Мы. Нам поручено его ликвидировать. Раньше об этом я вам сказать не мог. Таков был приказ Кайгородова. Давайте поговорим, что вы думаете. Начнем с тебя, Поляков.

– А что тут говорить? Убивать, так будем убивать! Сеньку давно следовало ухлопать. Не знаю, как от вас, а от меня он не