Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Вот видишь…

– Погодите, но это ничего не значит. Разве у нас, в нашем быту, много таких пар, про которые можно сказать, что они ровня?

– Этого теперь, благодарить Бога, меньше стало: и отцы, и дети поумнели.

– А все-таки, если разобрать хорошенько, Афоня совсем не хуже Тюфяковой! У вас, я давно уже заметил, какое-то предубеждение против моих детей составилось.

– Ты лжешь!

– Нет, не лгу.

– Лжешь, Андрей! Твои дети – мои внуки, плоть от плоти моей и кровь от крови моей.

– Тем лучше, ежели я ошибаюсь, и дай бог, чтоб я ошибся, папаша, потому что мне тяжело видеть, как вы всегда хмуритесь, глядя на них.

– Ты и это заметил?

– А вы думали, нет? Это так всегда бросается в глаза.

– Ну, так знай, что я не хмурюсь, как ты говоришь, а мне больно, глядя на них, видеть, что ты из них не людей сделал, а дураков, которые ни богу свеча, ни черту кочерга… Больно, Андрей, и за них, и за тебя больно.

– Старая песня, – съежил с досадой брови Андрей Афанасьевич.

– И очень грустная, если хочешь знать. Что ты из них сделал? Ты ответь мне только: что ты из них сделал?

– Папаша, мы много спорили с вами об этом предмете и прежде и не пришли ни к какому заключению, оставим и теперь этот вопрос открытым.

– Открытым! – желчно усмехнулся старик. – Он и так для всех чересчур открытый; всякий видит, что ты из сыновей каких-то шутов, паясов балаганных сделал.

– Хорошо-с, – нетерпеливо перебил тот отца, – хорошо-с, может быть, вы и правы, но исправить непоправимое, согласитесь сами, или очень трудно, или совсем нельзя, значит, говорить и спорить об этом, все одно, что из пустого в порожнее воду переливать; мне очень прискорбно, что вы такого печального мнения и обо мне, вашем единственном сыне, и о ваших внуках, плоти от плоти вашей, но я пришел к вам вовсе не для того, чтобы еще лишний раз убедиться в этом…

– Можешь не продолжать, я тебя вижу насквозь…

– Тем лучше; я пришел сказать вам, что имею намерение женить Афанасия на Тюфяковой, а там – пара ли они будут или не пара, – судить будем не мы, а они сами.

– Моя хата с краю – ничего не знаю, – есть такая пословица.

– Может быть, и есть такая глупая пословица, но она ко мне не подходит. Афанасий мне – родной сын, а не с краю, следовательно, я и забочусь о нем, как о самом близком мне человеке… Я пришел, папаша, вместе с тем, просить вас…

– Меня просить? – с изумлением проговорил старик, поднимая голову. – О чем?

– Я знаю, что вы знакомы с Тюфяковой больше, чем я… Вы знали ее покойного мужа, бывали у них, и, насколько я слышал… она уважает вас…

– Слава богу, нашелся хоть один человек, который с уважением ко мне относится, ежели только это правда.

– Я буду просить у вас немногого, папаша: замолвить доброе слово за Афоню… только одно доброе слово и больше ничего… Надеюсь, это вам не трудно будет сделать и для меня, и для родного внука?..

– Опоздал, Андрей, опоздал!

Андрей Афанасьевич побледнел и с угрозой посмотрел на отца.

– Что это значит: опоздал? Если вы намекаете на Сережку, так я сотру его с лица земли… Слышите? Не бывать тому, чтоб этот выродок женился на ней!

– Андрей, опомнись, что ты говоришь?

– Я все помню, что я говорю… Это вы выжили из ума и несете ахинею. Тюфякова выйдет за Афанасия… слышите?.. Должна выйти за Афанасия! – дрожащим шепотом проговорил Андрей Афанасьевич, колотя кулаком по столу.

– Андрей, этого не будет.

– Должно быть… должно… И ежели вы отказываетесь помочь мне в этом деле…

– Отказываюсь, Андрей.

– Я вас заставлю… понимаете?.. Заставлю-с…

У старика задрожали губы и затряслась голова.

– Меня? Ме-е-ня? – едва выговорил он, приподнимаясь с кресла. – Ты… ты заставишь? Хе-хе-хе… не много ли ты, Андрей, берешь на себя… Уходи! Слышишь? Сию минуту уходи.

– Я уйду только тогда, когда вы мне дадите слово, что будете действовать в пользу Афанасия.

– Поздно, я тебе сказал уже, что поздно. Я ее сосватал… за Сережу, слышишь? Да, за выродка… за выродка сосватал. Она за него пойдет. Да! За него!

Андрей Афанасьевич отскочил, как оглушенный ударом грома, и бросился к отцу, тяжело упавшему в кресло.

– Вы?.. Вы сосватали?

– Я!

Андрей Афанасьевич мрачно уставился на старика и, тяжело дыша, начал говорить:

– И это сделал отец родной! Спасибо вам за это… за все спасибо… и за любовь, и за ласку! Я всего ожидал от вас, но этого… такой подлости, божусь, не ожидал!

– Подлости? Я сделал подлость! Безумец, безумец ты, Андрей!

– А как же вы назовете ваш поступок! Я Тюфякову готовил сыну, а вы сбили ее с пути и сосватали проходимцу.

– Замолчи, Андрей! Сергей тебе племянник, а мне внук родной!

– Будь он проклят, выродок! Я не признаю его за родного, он мне чужой!

– Андрей, ты говоришь это в затмении разума. Твоя жадность к деньгам заставляет тебя забывать родство, тебе нужны миллионы Тюфяковой, нужны ее деньги.

– Ну да, ее деньги, ее миллионы.

– Ты забыл Бога, Андрей.

– Об этом знает Бог, а вы мне не пророк. Мне ее деньги нужны, ну да, нужны, до зарезу нужны, а вы… украли у меня эти деньги, украли… Слышите? У родного сына украли и деньги, и честь.

– Безумец, безумец! – шептал старик, с сожалением смотря на сына.

– Безумец вы, а не я… вы!

– Андрей!

– Вы захотели моего позора? Ну что ж, будем позориться. Отец родной этого позора хочет, что ж может сделать сын?

– Позор? О каком позоре ты толкуешь?

– Я вас потешу, папаша, – кривя губы, проговорил Андрей Афанасьевич. – Вы так всегда сердечно относились к нам, так всех любили, что можно и побаловать вас новинкой.

– Андрей, ты не в себе… ты так возбужден теперь.

– Я? Покойнее меня человека нет на свете. Напрасно беспокоитесь, и из-за чего мне волноваться, если родной отец так равнодушно и так подло вместе с тем