Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

которому отдал все, что имел, выставляет меня на позор… он не Липушку чернит – меня позорит, потому я из сатанинской гордости да пустого самолюбия до греха ее довел…

– Милый, Афанасий Иванович, успокойтесь, прошу вас. Верьте, я уважаю и люблю вас, как родного отца. Не ваша была вина, что вы родились в дикой среде, куда не проникало ни одного слова правды, ни одного согревающего луча света… Вы были покорным сыном своего века и жалким рабом своей среды… Я не хочу знать, каким вы были когда-то… Теперь, когда я живу, я вижу в вас человека с умным и любящим сердцем, человека, которого я могу любить и уважать. Дайте пожать мне вашу руку, она ласкала когда-то «незаконнорожденного», которого я люблю и душой, и сердцем.

– Спасибо вам, родная моя, – ответил взволнованный Афанасий Иванович, пожимая обеими руками ручку вдовушки, – за все спасибо, Елена Аристарховна, а Андрею я сделаю сюрприз… хе-хе-хе…

Старик смолк. К ним, окидывая обоих пристальным взглядом, подходил Андрей Афанасьевич…

* * *

Разъехались гости рано. Тюфякова уехала, впрочем, позднее всех. Хозяева так любезно просили ее посидеть лишний часок, что она не имела духа отказать им в этом.

Все время почти безотлучно около нее вертелся Афоня, занимал ее разговорами и так недвусмысленно вздыхал, что Тюфякова, как умная женщина, скоро поняла, в чем дело.

«Бедняжка, – подумала она, – да он, кажется, в меня влюбился!»

Ей стало смешно: после того, как она овдовела, ей не приходилось встречать ни одного молодого человека, который, познакомившись с ней, не начинал бы вздыхать.

«Или я очень хороша, или все они господа Юбкины… скорее Юбкины», – решила она однажды навсегда и перестала обращать внимание на вздохи и признания чрезмеру влюбчивых молодых людей.

Вздохи Афони даже рассердили ее, смотря на его почтенную лысину, она никак не предполагала встретить в обладателе ее розово-глупого юношу, способного краснеть от каждого слова женщины и таять, как сахар в кипятке, от каждого женского взгляда.

Ей было досадно, что Афанасий Андреевич, аттестованный со всех сторон за умного и серьезного человека, начинает перед ней разыгрывать роль глупого юнца; серьезного чувства к себе со стороны Афони она не допускала, и очень понятно почему: она любила уже другого, и Афони всего мира не представляли для нее ни малейшего интереса.

Влюбленные в большинстве случаев эгоисты: они не допускают в других того, что позволяют самим себе.

А Афоня вздыхал так громко и так искренно, что, кажется, каменная женщина и та бы поинтересовалась узнать причину таких задушевных воздыханий.

Она и поинтересовалась.

– Если посмотреть на вас со стороны, Афанасий Андреевич, – проговорила она с тонкой улыбкою на губах, – можно подумать, что вы влюблены…

– Вы угадали, Елена Аристарховна, – ответил тот, волнуясь, – я люблю…

Тюфякова полузакрыла глаза и зевнула.

– Я люблю и…

– И? – открыла она глаза.

– И… не знаю, могу ли я надеяться на взаимность… не теперь, нет, но в будущем. Я знаю, что пока я ничем не заслужил этой взаимности, но…

– Но, Афанасий Андреевич?

– Но мне кажется, что мое положение… мое чувство, которое я питаю к ней… вообще, нет серьезных причин для того, чтоб она не могла ответить на мой призыв.

– О, разумеется!..

– Не правда ли? – с живостью заговорил Афоня, ловя блуждающий взгляд Тюфяковой. – Скажите, если б вы были на месте той, которую я люблю, Елена Аристарховна…

– Зачем же непременно я, Афанасий Андреевич? – повела бровями вдовушка. – Я в любви некомпетентна…

– Напротив, вы женщина с умом и чувством…

– Мерси за открытие… я и не подозревала в себе такой благодати…

– Вы смеетесь? Вы предполагаете с моей стороны шутку? Хорошо, я согласен, что это шутка, если вы только согласитесь продолжать ее…

– Продолжайте.

– Мерси. Я продолжаю. Я люблю женщину…

– Женщину?

– Или девушку, это почти одно и то же. Я люблю ее, как… как… Для вас, надеюсь, все равно, как я люблю ее?

– О, положительно, все равно.

– Я люблю ее…

– Это я слышала несколько раз, Афанасий Андреевич…

– Виноват. Я люблю ее… pardon… и не знаю, а хочу знать, как она смотрит на мое чувство… Она молода, хороша…

– Подробности излишни, скажите, она ангел, и довольно, – усмехнулась глазами Тюфякова.

– Да, вы правы, она ангел. Теперь скажите мне, если б вы были на ее месте… вы знаете меня настолько, что можете сказать беспристрастно свое мнение… если бы вы были на месте женщины, которую я люблю, какой бы я мог получить ответ от вас?

– То есть от нее, Афанасий Андреевич.

– Ну да, от нее…

– Ваша шутка слишком серьезна…

– Пускай будет серьезной. Что бы вы сказали, Елена Аристарховна, если б я спросил об этом серьезно?

– Право, не знаю, что ответила бы она… та женщина, которую, как вы говорите, любите…

– А что бы вы ответили?

– Я бы вам ответила следующее: играть в любовь я не умею, а полюбить вас не могу.

– Ах да, вы любите другого! – с горечью проговорил Афоня.

– Спросите об этом у той, которую вы любите, мое дело – сторона.

Тюфякова засмеялась и пошла прощаться с Аршиновыми.

После Тюфяковой уехал барон.

Проводив его, Андрей Афанасьевич направился в свой кабинет.

– Вас просил Афанасий Иванович зайти, когда вы будете свободны, – доложил ему камердинер, неся за ним лампу.

– Хорошо. Мне самому нужно поболтать с ним. Но сперва позови ко мне Афанасия Андреевича, где он?

– Они, кажется, в саду.

Андрей Афанасьевич прошелся по кабинету, посмотрел на часы и вздохнул.

– Ну, что он там провалился? – с досадой проговорил он, опускаясь на диван. – Афоня, ты? – окликнул он, услыхав за дверью шаги.

– Я, папа.

Андрей Афанасьевич посмотрел на кислую физиономию сына и сдвинул брови.

– Ну, что? – спросил он после короткой паузы.

– Ничего, папа.

– Эх! Я про Тюфякову спрашиваю, как у тебя с ней дело?

– Да никак, болтали весь вечер, и, кажется, довольно весело.

– Это я по твоей физиономии вижу… уксус уксусом… Подвинулось ли дело хоть на шаг или нет?

– Судить трудно, тем более что женщина – не девушка.

– Без тебя, дурак, знаю, что женщина –