Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Вы меня поражаете, откровенно вам скажу.

– Ничего, привыкнете. И не то еще увидите, как в настоящую-то «жисть» окунетесь.

– Жалкая жизнь!

– А ею, между тем, не менее все люди и человеки живут. И ни мы, ни наши дети, ни наши внуки не дождутся другой жизни. Когда на земле будет царить правда, чистота и разум, от нас с вами не останется и пылинки.

– Вы правы. И семья дяди не знает об этом?

– Не знаю. Да и какое нам до этого дело?

– Мне жаль тетку.

– Молодые Аршиновы, наверное, знают об этом, иначе я не понимаю их дружбы с Благодаровым. Теперь вы, надеюсь, верите тому, что вся эта гнусная история затеяна вашим любезнейшим онклем?

– О, конечно!

– Ну и слава богу. Отличный сюжет для философских размышлений на свободе… Сядем здесь, посмотрите, как хороша эта даль.

Они сели на траву и залюбовались развернувшимся перед ними пейзажем.

* * *

Обручение Ани с бароном фон Штрезе праздновали скромно и даже скучно. Музыки не было, а нанятый тапер с музыкальными вихрами, за отсутствием танцующих, бродил по саду и зевал в кулак.

Обед, следовавший вслед за обручением, прошел вяло, несмотря на бесконечные тосты, которые то и дело говорили Андрюша с Афоней.

Только одна Аня была весела и почти не отрывала от жениха своих глаз, блиставших счастием и верой в будущее. Ее оживленное личико пылало румянцем, а голос звенел, как хрусталь.

Жених улыбался всем и каждому и, потягивая лениво шампанское, нежно смотрел на свою счастливую невесту.

Андрей Афанасьевич хотел казаться веселым и не мог: все его улыбки выходили кислыми и ненатуральными.

Афанасий Иванович, сидевший рядом с женихом, отлично видел беспокойное состояние сына и терялся в догадках.

Тюфяковой не было. Она обещала приехать позже. Афоня, впрочем, предложил тост за здоровье «отсутствующей дорогой Елены Аристарховны»; Аршиновы с шумом приняли тост и даже крикнули «ура».

Афанасию Ивановичу все это казалось в высшей степени странным. Он задумчиво покачивал головой и устремлял на сына испытующий взгляд.

После обеда все разбрелись по саду.

Старик Аршинов тоже спустился в сад и подсел к невесте, сидевшей под развесистою липой.

– А где же твой жених, Анюта? – спросил он, смотря с грустью на внучку.

– Пошел курить с Андрюшей. Садись, дедушка.

Старик сел и посмотрел сбоку на Аню.

– Счастлива, а?

– Счастлива, дедушка, очень счастлива, – ответила Аня, целуя деда, – мой Аркадий – чудный человек.

– Вот как! – усмехнулся Афанасий Иванович. – Да давно ли ты его знаешь?

– Это все равно, дедушка, мне сердце говорит, что он хороший человек.

– Да ну, уж если сердце заговорило, спорить нечего… Дай бог, чтоб ты целый век, Анюта, говорила то же, что и сейчас.

– Дай бог, дедушка, – задумчиво проговорила Аня, – ты, кажется, не веришь в мое счастье?

– Не верю, Анюта.

– Да? Странно, бывают минуты, когда я и сама в него не верю.

– Вот видишь.

– Но ведь это бывает минутами, дедушка, а затем, когда я поразмыслю хорошенько, я успокаиваюсь.

– Дай бог, дай бог, а все-таки мой совет тебе – глядеть в оба.

– За Аркадием? Ах, дедушка, дедушка, неужели ты думаешь, что если б я ему не верила, пошла бы за него замуж?

– Верить – верь, а недоверие в запасе держи. Много я людей на свете видел, Анюта, и пришел же вот к тому, что верить в них перестал. Горько это, обидно, а ничего не поделаешь, а пуще всего деньгой его не балуй.

– Дедушка, ты до смешного стал недоверчив, – засмеялась Аня, – успокойся, у Аркадия есть свои деньги и мои ему совсем не нужны.

Во всех отношениях (фр.).

Доброго вечера, господин (ит.).

И это все (фр.).

Друг дома (фр.).

– Это он тебе говорил?

– Да.

– Не верь, Анюта. Впрочем, поступай, как знаешь… Деньга балует человека, а легкомысленного и вовсе портит.

– Значит, по твоему мнению, мой Аркадий легкомыслен?

– Не знаю, Анюта, тебе лучше знать, а совет деда все-таки запомни, может, и пригодится когда.

– Буду помнить, дедушка, – засмеялась Аня и звонко поцеловала Афанасия Ивановича.

С террасы сходила Тюфякова в сопровождении Афони.

Аня бросилась к ней навстречу.

Афанасий Иванович вздохнул глубоко и посмотрел из-под руки на подходившую к нему вдовушку.

– Афанасий Иванович, как я рада вас видеть! – заговорила она, с нежною улыбкой смотря на поднявшегося старика. – Сидите, сидите, пожалуйста.

– И я очень рад вас видеть, – улыбнулся старик, держа в своих руках руку вдовушки. – Молодеете все, хорошеете, и от вас, ровно от красного солнышка, теплом да светом веет.

– Совсем вы меня захвалили, милый Афанасий Иванович. Аня, можешь идти к жениху.

– Я его сейчас приведу к вам.

– Зачем? Я его уже видела. Афанасий Андреевич, вы очень милый кавалер.

– И раб, душою преданный своей даме, – поспешил заметить тот.

– Верю.

– Мерси, позвольте поцеловать ручку.

– Целуйте и уходите, я хочу поболтать.

– Я не буду мешать вашему разговору, – поклонился тот, – что прикажете подать? Чаю? Кофе? Вина?

– Будьте любезны, пришлите чашку чаю.

Афоня удалился.

Афанасий Иванович с удовольствием смотрел на Тюфякову и улыбался.

– Не налюбуюсь на вас, Елена Аристарховна, – сказал он. – Расцвели вы, словно маков цвет, а помните, какие замужем-то были?

– Не поминайте мне этого времени, Афанасий Иванович: я его уже забыла.

– Забыли? Что значит злобы-то в вашем сердце нет.

– А вы тоже помолодели, Афанасий Иванович, – перебила его Тюфякова, стараясь переменить разговор. – Право, помолодели, и цвет лица здоровый, а глаза блестят, совсем молодцом.

– Куда уж мне молодеть! – рассмеялся старик. – Разваливаюсь, Елена Аристарховна, сам чувствую, что разваливаюсь, видали, чай, как старые здания разрушаются: там отлетит кирпичик, там два, а там, гляди, и все здание рухнет и рассыпется в прах, так вот иногда посмотришь на молодость да на красоту и сам как будто оживишься, хмель словно в себе чувствуешь, кураж.

– А вы почаще на молодых смотрите.

– Где их возьмешь-то? Сам никуда не езжу,