Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Ожидая перерыва в обстреле дороги, мы въехали в один из садов и, не слезая с коней, стали рвать сочные груши. Груши были сладкие, с янтарной желтизной, и мы набили ими седельные кобуры, чтобы угостить товарищей на переднем крае.

Минут через пятнадцать обстрел прекратился, и мы поскакали по дороге на Хребтовое. Вот тогда-то сразу же обнаружилось «непримиримое противоречие в наших средствах передвижения», как сказал потом Неверов: мой Орлик, зло прижав уши и высоко выбрасывая передние ноги, понесся в быстром, все нарастающем карьере, а неверовская Катюша, перекатываясь, как бочка, двигалась словно в замедленной киносъемке, и мне даже показалось, что она бежит не вперед, а назад. Неверов отстал и едва успел проехать половину проклятой дороги, как артиллерийский обстрел возобновился с прежней силой.

Я уже был вне зоны обстрела, но, почувствовав угрызения совести за столь опрометчивый выбор лошади для Неверова, решил вернуться к нему. Однако в эту минуту обнаружились бесспорные преимущества неверовской Катюши. Оглянувшись, я увидел, что Неверов подошел к воронке и спокойно уселся в ней, в то время как его Катюша неторопливо пощипывала траву, помахивая рыжим хвостом, как будто вокруг нее жужжали не осколки, а мухи.

Мой же Орлик словно взбесился. Напуганный обстрелом, он становился на дыбы, фыркал, прыгал в сторону, совершал какие-то головокружительные пируэты. Пока я с ним возился, обстрел закончился, и Неверов как ни в чем не бывало подъехал ко мне, помахивая хворостиной.

– Неудачный жеребчик, – сказал он язвительно, – давай-ка я его обстреляю.

Мы слезли с коней и занялись боевым воспитанием Орлика. Я держал его за повод и ласково поглаживал по шее, а Неверов, сняв с плеча автомат, стал давать очередь за очередью. Орлик метался, скалил зубы, лягался, но затем утихомирился и, повинуясь моей руке, пошел по дороге.

– Первый урок оказался довольно успешным, – удовлетворенно заметил Неверов, – еще каких-нибудь два сеанса, и он будет почти так же мил и скромен, как Катюша.

Мы миновали селение Хребтовое и выехали на тропу западнее высоты 648, где, как нам сказали, расположился штаб Аршинцева. Лес вокруг нас совсем сдвинулся, деревья стали выше и гуще. Тропа, по которой мы ехали, была каменистая, влажная, очевидно, это было русло высохшей речушки. Ее то и дело пересекали боковые тропы, на которых белели фанерные стрелы с черными надписями: «Полевой госпиталь», «АХО», «Ветеринарный лазарет».

Где-то впереди беспрерывно стреляли из пулеметов. Горное эхо сливало пулеметные очереди в сплошной гул, и невозможно было определить, сколько пулеметов работает. Но людей нигде не было видно. Мы спустились в ущелье. Оттуда потянуло трупным запахом.

– Убитые кони, – сказал Неверов.

За ущельем оказалась небольшая поляна, а справа, на скате заросшей лесом высоты, между огромными деревьями, мы увидели вырубленные прямо в скале блиндажи, несколько легковых машин и зеленые палатки. Это и был штаб Иркутской дивизии, державшей оборону от горы Лысой до селения Фанагорийского и знаменитых Волчьих Ворот. Часовые остановили нас, коноводы приняли лошадей, и дежурный офицер проводил в блиндаж полковника Аршинцева.

Иркутскую дивизию я узнал и полюбил еще на Южном фронте, где она обороняла позиции юго-восточнее реки Миус. Это одна из старейших наших дивизий. Зародилась она в 1918 году в уральских рабочих поселках, сражалась в Сибири, на Байкале, освобождая от белых Иркутск, дралась на Крымском перешейке, на Чонгаре.

Михаил Васильевич Фрунзе высоко ценил боевые действия сибиряков и всегда ставил их в пример. Одним из ветеранов-бойцов этой дивизии был писатель Мате Залка (Лукач), впоследствии-героически павший в Испании, где он командовал Интернациональной бригадой. Орден Ленина и три ордена Красного Знамени украшали боевое знамя Иркутской дивизии. Война с фашистской Германией застала ее на границе. Путь отступления дивизии в 1941 году благодаря героизму и беззаветной отваге ее солдат и офицеров не стал путем бесславия: тысячи вражеских трупов обозначили его, а гитлеровский генерал Хейпциус жаловался высшему командованию, что «адская артиллерия и похожие на дьяволов солдаты четырежды награжденной орденами Сибирской дивизии непреоборимы».

В дивизии свято хранились старые боевые традиции, и ее путь в Отечественной войне уже был отмечен многими подвигами. Так, весь Южный фронт знал о подвиге героически погибшего молодого офицера Владимира Асауленко, который с горсточкой солдат атаковал вдесятеро превосходящего противника и освободил селение. Правительство посмертно присвоило Асауленко звание Героя Советского Союза. Каждый солдат Иркутской дивизии чтил память бойца Синеглазова, который в течение трех часов в одиночку отбивал атаку гитлеровцев, а потом прыгнул в горящий стог сена, чтобы не сдаться в плен.

Борис Никитич Аршинцев пользовался в дивизии всеобщей любовью. Сын грозненского плотника, он добровольно пошел семнадцатилетним юношей в Красную Армию, в 1920 году вступил в партию, окончил Академию имени Фрунзе и сражался на озере Хасан. Несмотря на внешнее спокойствие и даже некоторую флегматичность, Аршинцев воевал темпераментно и отличался исключительной храбростью.

Аршинцев встретил нас очень приветливо, попросил обождать несколько минут и углубился в чтение сводки. Пока он читал, я осматривал его блиндаж. Убранство этого блиндажа говорило о сыновней любви солдат к своему командиру. Все вокруг сияло ослепительной чистотой: стены были обиты кремовым картоном, деревянный пол устлан свежей травой, на столе, в пустой снарядной гильзе, стоял пучок синих горных цветов. Прямо над столом тикали ходики, а под ними был приколот портрет Мате Залки. В блиндаже пахло свежими сосновыми досками, травой и цветами.

– Теперь я свободен, – сказал Аршинцев, закончив чтение. – Вас, конечно, интересует положение на нашем участке. Я коротко расскажу вам, а рано утром мы отправимся с вами на наблюдательный пункт, оттуда все видно как на ладони. Там вы увидите кое-что интересное.

Расстегнув китель, Аршинцев зашагал по блиндажу.

– Вы, разумеется, знаете, что у нас тут нет сплошной «линии фронта», да такая линия и не нужна. Не все горы тут проходимы, и поэтому незачем распылять силы для установления какой-то линии. Мы создали целый ряд узлов сопротивления, чтобы запереть ими все горные тропы, ущелья, долины рек. Кроме того, мы оседлали все господствующие высоты, чтобы не оказаться слепыми. Вот за эти отдельные очаги и идут бои. Особенно жестокие бои идут сейчас на трех направлениях: за высоту триста восемьдесят семь – западнее селения Пятигорское, за гору Лысую и в теснине – за Волчьи Ворота. Нужно заметить, – продолжал Аршинцев, – что гитлеровские генералы изменили тут свои тактические приемы. Они отказались от наступления на широком фронте, как это имело место на Дону и Кубани, и