Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

атаки противника, вышла в район Хадыженская – Кура-Цице и таким образом оказалась на линии главного удара фашистов, штурмовавших подступы к Туапсе. Вскоре слухи об отважных действиях казаков на Туапсинском направлении облетели весь фронт: в любом уголке Черноморского побережья можно было услышать восторженные рассказы о героях-казаках; о казаках говорили все – пехотинцы, летчики, моряки, артиллеристы, говорили с гордостью, уважением, с чувством уверенности в том, что враги не пройдут на Туапсе по Майкопской дороге, потому что эту важнейшую дорогу обороняют казаки.

В то время много говорили о самобытно-патриархальных нравах в казачьем соединении, о безудержной удали и хитрости казаков. В рассказах о казачьем фронтовом быте было немало преувеличенного и явно фантастического. Казачье соединение представлялось какой-то кочующей Запорожской Сечью. Рассказывали, что в соединении воюют целыми семьями – от седоусых стариков до подростков, что казаки гонят с собой несметные конские табуны, стада коров и овец, а в обозах возят пчелиные ульи, бочки с брагой, домашние сундуки. Словом, казачье соединение стало живой легендой.

Мне не терпелось скорее побывать на позициях казаков. В Дефановке я взял проводника и поехал, чтобы сократить путь, напрямик по горным тропам на Афанасьевский Постик и Три Дуба.

Путешествие длилось несколько суток. Мы пробирались по крутизнам, переезжали десятки горных речушек, узкие ущелья, поднимались на крутые перевалы.

Ко всему привыкший проводник невозмутимо ехал впереди на своем поджаром гнедом муле, а мой несчастный коняга, в первый же день уничтоживший скудный запас овса, тащился сзади, отставал, спотыкался, а иногда останавливался и, поглядывая на чудовищную крутую тропу, всхрапывал и тяжело поводил запавшими боками.

Вокруг нас темнели непроходимые леса. Старые грабы еще хранили остатки бледно-зеленой листвы; на дубах висели похожие на медные пули желуди; тронутые осенним холодком, краснели громадные буки; между ними, точно сказочные шатры, высились древние сосны и ели; под этими гигантами прятались тонкие стволы лавровишни, дикой груши и сливы. Ветви деревьев были увиты плющом и какой-то голубовато-серой лозой. Повсюду стоял крепкий запах прелых листьев, влажной древесной коры и трав. Глухие тропы густо заросли папоротником, и наши кони с трудом пробирались по ним.

Селения, лежавшие на нашем пути, не были обозначены даже на моей очень подробной карте. Собственно, их нельзя было назвать селениями – каких-нибудь два-три приземистых домика, возле них несколько тотчас же исчезавших при нашем приближении женщин да козы, позванивавшие колокольчиками. Трудно было представить в этих глухих селениях и девственных лесах, что совсем недалеко идут кровопролитные бои, даже самая мысль о войне казалась здесь странной. Но вот мы миновали селение Афанасьевский Постик – когда-то, лет сто тому назад, тут находился наблюдательный пост отряда Раевского, – переехали реку Псекупс, и война сразу напомнила о себе гулом пушечной стрельбы, гудением самолетов, заревом лесных пожаров.

Гитлеровцы, стремясь во что бы то ни стало пробиться к Туапсе, обстреливали леса зажигательными снарядами, сбрасывали зажигательные бомбы, вызывавшие большие пожары. Один из таких пожаров я увидел на высоте 574 восточнее селения Три Дуба. Из этого селения мы выехали вечером и, миновав горную речушку, стали подниматься по узкой тропе на склон высокой горы.

Уже совсем стемнело, но чем выше мы поднимались, тем почему-то светлее становилось вокруг. Не понимая, откуда появился этот странный багрово-розовый свет, я догнал проводника и хотел было спросить его об этом, но он уже остановил мула, указал рукой вправо и закричал:

– Горит лес!

Поднявшись выше, мы увидели пламя. Горящая высота находилась километрах в десяти от того места, где мы стояли, но видна была как на ладони; темнеющие в долинах леса, озаренные кроваво-красным светом, словно шевелились, и над этим волнующимся океаном, под розовым небом, плясали огни. Сквозь пламя виднелись черные стволы гигантских деревьев, напоминавшие колонны сказочного замка; еще выше, как далекий фейерверк, взвивались мириады багряных искр.

Все вокруг казалось неестественным: и плывущее вниз розовое небо, и резко очерченные силуэты деревьев, и взлеты острых огней, и этот фантастический замок-мираж.

В полном молчании мы проехали глубокое ущелье, повернули вправо и выехали на дорогу.

Утром нас остановили двое дозорных. Они сидели на конях и внимательно осматривали дорогу. На плечах у них были лохматые казачьи бурки.

Тяжело воевать в горных лесах. Противникам нередко приходится действовать на ощупь. Среди непроходимых чащ, бесчисленных высот, незаметных оврагов и ущелий, десятков не обозначенных на карте тайных троп каждую минуту можно ожидать внезапного нападения, самых неожиданных обходов и охватов, а то и появления противника в глубоком тылу.

Обо всем этом я получил наглядное представление в первый же день своего пребывания у казаков. Впрочем, по порядку.

Казаки обороняли дальние подступы к станции Хадыженская и шоссе северо-восточнее селения Белая Глина. На одном из флангов соединения дрались гвардейцы полковника Тихонова, и на подходе была морская пехота полковника Богдановича.

Командующий 17-й гитлеровской армией генерал-полковник Руофф бросил на это направление 46-ю пехотную дивизию генерала Хейнциуса, 4-й охранный полк СС, части горно-егерских дивизий и несколько отдельных батальонов; фашистские войска были оснащены многочисленной артиллерией и поддерживались авиацией.

Завязались кровопролитные бои. Казаки Кириченко и гвардейцы Тихонова стойко отражали все вражеские атаки и сами беспрерывно тревожили гитлеровцев обходными маршами небольших, но хорошо вооруженных отрядов.

Когда я прибыл в штаб, один из офицеров рассказал мне о двух удачных ночных вылазках казаков, которые разгромили штаб фашистского батальона, сорвали вражескую атаку и привели с собой много пленных.

В двенадцатом часу дня мне удалось повидаться с бригадным комиссаром Очкиным, только что приехавшим из частей. Грузный, широкоплечий, он говорил осипшим голосом и сразу же пожаловался на отсутствие фуража.

– Неужели нет никакого выхода? – спросил я.

– А какой же выход? Нарубят клинками молодых ветвей – это называется «веточным кормом». Ни овса, ни сена нет, потому что на наш участок их нельзя доставить. Кони кормятся листьями. Казаки уж стали делиться с ними своей порцией хлеба, но ведь на такой порции далеко не уедешь…

Вскоре в штаб приехал полковник Богданович, оказавшийся давним знакомым Очкина – когда-то они вместе служили в кавалерийской дивизии. Богданович стал рассказывать о своих моряках.

– А где сейчас твои люди? – спросил Очкин.

– Идут сюда, – весело ответил Богданович, – так что нам теперь доведется вместе бить врага. Соседями будем.

– Хороший народ?

– Сам увидишь, – с гордостью говорит Богданович, – орлы!

Гостеприимный Очкин пригласил нас в столовую. По каменистой, заросшей бурьяном дорожке мы вышли на поляну, со всех сторон окруженную лесом. Между деревьями видны тачанки с пулеметами, две или три трофейные машины, несколько мотоциклов, стреноженные кони. На поляне дымит походная кухня, возле которой женщины