Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Дмитриенко повел меня к высотке. Начинало светать. Открытая, поросшая бурьяном высотка, слегка выдаваясь над степью, темнела впереди.

– Вот тут, чуток правей, земляночка замаскированная, – сказал мой провожатый.

Откинув закрывавшую вход плащ-палатку, мы вошли внутрь. Это была совсем маленькая землянка, накрытая тонкими бревнами в один накат. С низкого потолка свешивалась проволока, на которой был укреплен светильник, сделанный из консервной банки. В углу, высунувшись рогульками в смотровую щель, стояла стереотруба. На земляном выступе темнел футляр полевого телефона.

В землянке сидело четверо офицеров. Когда мы вошли, застрекотал зуммер. Молоденький белокурый капитан – я догадался, что это командир батальона, – взял трубку, послушал и стал спрашивать высоким мальчишеским голосом:

– Накапливаются? Ага! До роты? Так. А у Свиридова? Тоже? Так. Так. Перебежчик? Немец? Австриец? Так. Все!

Капитан положил трубку, поспешно взглянул на часы и сказал, скрывая тревогу за торжественным тоном:

– Через четыре минуты немцы начнут артиллерийскую подготовку, а потом, наверное, пойдут танки.

Он снова взял трубку и стал вызывать «Оку», потом «Каму». Пока он звонил, я вышел из землянки, лег на траву и осмотрелся.

Уже совсем рассвело. Над степью пели жаворонки. Повитые голубой дымкой, вдали темнели сады. Странно было подумать, что вот сейчас орудийный грохот спугнет эту степную тишину, земля содрогнется и люди, которых почему-то нигде не было видно, но которые – я знал – лежали впереди, там, где чернело большое вспаханное поле, встанут и пойдут на смертный бой.

Ровно в пять с половиной часов в небе замелькали шрапнельные разрывы. С тонким свистом, постепенно переходившим в низкое гудение, понеслись снаряды. Слева и справа от дороги, которая, точно река, розовела под солнцем среди скошенных лугов, поднялись черные столбы земли.

С каждой минутой канонада усиливалась. Чаще и чаще взлетали черные фонтаны. С пронзительным жужжанием разлетались осколки. Людей все еще не было видно. Но вот два санитара, прижимаясь к земле, протащили раненого. Низко пригибаясь, пробежал по кукурузному полю связной. Где-то сбоку застучал станковый пулемет – очевидно, пулеметчики пристреливали ориентиры. Совсем близко разорвался снаряд. Я упал на траву. Над головой, словно стая стрижей, просвистели осколки. Меня позвали в землянку.

Сидя в маленькой тесной землянке, мы ждали окончания артиллерийской подготовки. На пятнадцатой минуте снаряды стали ложиться все ближе.

– Фрицы пристреляли высотку, – сквозь зубы сказал молоденький капитан, – бьют, сволочи, прямо по нас.

Со всех сторон слышался тяжкий звук «х-хха», «х-хха», точно великан-дровосек, размахивая гигантским топором, рубил дерево. Маленький светильник, как маятник, раскачивался перед нами, повторяя толчки встревоженной земли.

Артиллерийская подготовка длилась тридцать минут. Телефонные провода оказались перебитыми, и батальон утерял связь со штабом полка и соседями. Два связиста поползли по степи исправлять повреждение. Мы вышли из землянки. Взошло теплое августовское солнце, и степь светилась золотом, но уже со всех сторон дымились зажженные травы, а снизу поднимался сладковатый запах пороха. Вокруг землянки валялись еще горячие осколки.

Не отрываясь, смотрели мы в бинокль на пустую дорогу. Вскоре правее дороги обозначилось низкое облако. Оно расплывалось по степи, становилось все выше и медленно приближалось к нам.

– Идут танки! – негромко сказал капитан.

Сзади, справа, слева, из-за разбитых совхозных сараев, стали стрелять наши пушки. Пушки стояли недалеко, звуки их выстрелов почти сливались со свистом снарядов. Там, где колебались под ветром закрывавшие танки облака пыли, обозначились черные клубы разрывов. Но танки не останавливались. Часть их – это было хорошо видно – шла правее дороги прямо на нас, часть пересекла дорогу и пошла влево, по кукурузнику.

– Боятся, паразиты, идти по дороге, – восторженно сказал капитан, – там наши насыпали мин!

Вокруг все грохотало, дымилось, сверкало. Впереди, совсем близко, захлопали противотанковые ружья. Сжимая гранаты, мы спустились в щель. Из четырех шедших впереди вражеских танков два танка, подбитые пушками, вертелись у дороги, выбрасывая багрово-черный дым. Другие два обошли их и, стреляя из пушек, неслись прямо на вспаханное поле, где лежали стрелки третьей роты. С холодеющим сердцем смотрел я туда и вдруг увидел, как оба танка почти одновременно вспыхнули беловатым пламенем и остановились, не дойдя до пехоты.

– Бутылками! – шепотом сказал один из лежавших со мной офицеров. – Это Омельченко, он там устроился в борозде.

Следом за подбитыми танками выскочили еще шесть. Капитан, обернувшись к землянке, закричал телефонисту:

– Малышеву открыть огонь по танкам!

Танки шли быстро, развернутым строем, и я понял, что на этот раз остановить их не удастся. Они вынырнули откуда-то справа, из лощинки, и неслись к вспаханному полю.

Опять часто и дружно защелкали противотанковые ружья. Совсем рядом с нами ударила замаскированная бурьяном пушка. Там, где шли танки, заполыхало пламя, и я не успел понять, что произошло: впереди рвануло землю, и меня засыпало. Когда я поднял голову, один из танков, скрежеща гусеницами, пронесся мимо. Мне казалось, что уже все кончено, но вдруг вслед этому танку полетели гранаты. Танк загорелся, и черные фигуры вражеских солдат замелькали вокруг него. Над самым моим ухом дробно рассыпалась автоматная очередь. Стрелял капитан. В какую-то секунду я заметил его потную щеку и злой, прищуренный глаз. Среди хаоса звуков – свиста, хлопанья, скрежетания – послышался чей-то отчаянный крик…

Только в минуту коротких перерывов, когда затихали танковые атаки, мы замечали, как высоко поднялось солнце. Атаки следовали одна за другой, и казалось, что этот тяжкий грохот никогда не прекратится. Уже поредел батальон, уже капитан вывел из совхозных сараев два резервных взвода, уже по всей степи ползли раненые и сотни вражеских трупов темнели перед пахотой, атаки же все не прекращались.

В шестом часу вечера контуженный в плечо капитан уполз в землянку, долго что-то кричал в телефон сердитым, надтреснутым голосом, потом вернулся, осмотрел поле и коротко бросил:

– Приказано дождаться темноты и отходить на Пашковскую.

– Почему? – удивился я.

– Потому, – злобно сказал капитан, – потому что… немцы прорвали фронт где-то левее нас и ворвались в Краснодар.

– Так, может, мы уже не доберемся до кубанской переправы? – испуганно спросил лейтенант с испачканным пылью и кровью лицом.

– Доберемся, – уверенно ответил капитан, – переправу держит полк нашей дивизии. Там сейчас полковник Аршинцев. Полковник нас не оставит…

К вечеру атаки утихли. Гитлеровцы устремились на наш, левый фланг и бросили в прорыв всю свою танковую группу. Небо над Краснодаром багровело. Неумолчный грохот доносился оттуда, и мы, лежа в землянке, слушали его.

В девятом часу батальон стал медленно отходить к разъезду Лорис, оставляя Краснодар левее. Когда мы вышли из землянки, я увидел в траве