Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

труп бойца. При свете пожара лицо его казалось красным. Он лежал на спине, широко раскинув большие руки. Правая рука мертвеца крепко сжимала винтовку. Это был Дмитриенко, тот самый боец, который привел меня в третий батальон. Я взял его винтовку и побрел по степи вслед за товарищами. В два часа ночи мы перешли Кубань.

Мимо нас днем и ночью движутся беженцы. В грузовых машинах, на телегах, на длинных колхозных арбах, верхом и пешком, молчаливые, покрытые пылью, обожженные горячим солнцем, они медленно уходят в горы. Скрипят на дорогах крытые листовым железом арбы, деревянные колеса тачек, ржут голодные, отощавшие кони, плачут дети.

По вечерам вдоль дорог горят костры. Запалив пахучий степной курай, беженцы варят картофель, кукурузу, пшено. На коротких ночных остановках, где-нибудь в зарослях конопли, на курганах и в балках, люди хоронят умерших, а некоторые закапывают что потяжелее из вещей. С рассветом снова пускаются в тревожный, неизвестный путь.

Тут, на привалах, можно встретить самых различных людей. В одном потоке бредут колхозники, рабочие, актеры, учителя, врачи.

Отворачиваясь, стиснув зубы, краснея от стыда и обиды, пряча в самой сокровенной глубине сердца глухую солдатскую боль, мы пропускали мимо себя потоки беженцев, и каждый из нас думал: «Это моя вина, это я виноват в том, что обезумела потерявшая ребенка мать; это я виноват в том, что мои боевые друзья, изнывая от боли, уходят на костылях в леса и в горы; это я виноват, потому что я не умер в бою, обороняя рубеж от врага, потому что, держа оружие, я отступаю все дальше и дальше…»

И все же даже в эти самые страшные дни мы верили в победу. Мы не могли ответить на вопрос: когда она придет? Мы сердцем верили в победу, потому что неистребимой была наша горячая вера в героизм и волю нашего народа, потому что мы не могли жить без этой веры.

А молчаливые беженцы двигались мимо нас по горячей дороге. Скрипели арбы, скрипели подталкиваемые руками тачки, плакали дети, ржали голодные кони, и казалось – всему этому не будет конца, и казалось – до самых глубин морских, до самых высоких гор дойдет тяжкое, безмерное человеческое горе.

Над степью и над предгорьями – темно-багряное небо, а в небе тускло светит солнце, обозначенное четким кругом, словно на него смотришь сквозь закопченное стекло. Вокруг все горит: горят апшеронские и нефтегорские промыслы, горят майкопские дома, краснодарские заводы, кубанские станицы, горят в степи скирды хлеба и сухие травы. Черный дым поднимается к небу, застилает весь горизонт и медленно ползет по ветру.

Армия отступает. По горячему асфальту адыгейских дорог движется нескончаемая вереница автомобилей, телег, пешеходов. Словно шеренги солдат, стоят над дорогами высокие запыленные тополя.

Впереди – горы. Они синеют над степью извилистой полосой, точно откуда-то с юга поднимаются тяжелые дождевые тучи. В густой синеве гор светлеет прозелень лесов, а кое-где видны бело-розовые вершины.

Что нас ждет в горных лесах? После того как оставили Краснодар, все только и говорят о горах. Старые партизаны вспоминают потаенные тропы в ущельях, охотники рассказывают о диких кабанах, запасливые интенданты готовят мешки с солью. «Мяса будет сколько угодно, – говорят они, – лишь бы соли хватило». Но за всеми этими разговорами о пещерах, о кабанах и диких грушах скрываются тревога и глубокая грусть. Каждый думает только об одном: враг загоняет нас в горы, дальше гор идти некуда; значит, горы – это последний рубеж, за которым – победа или смерть.

Мы подходим к селению Горячий Ключ. Места тут красивые: холмы, дубовые перелески, зеленые поляны. По полянам бредут тысячные отары овец. С овцами беда: сгрудятся на дороге, остановятся, тесно прижавшись одна к другой, и стоят, точно серое окаменевшее море. Длинные колонны машин и обозы ждут, пока смуглые чабаны, щелкая бичами, разгонят овец гортанным криком: «Ор-ра! Ор-ра!»

Еще дальше, по перелескам, движутся огромные стада коров и конские табуны. В лесу трещат сухие сучья, всадники с собаками сгоняют коров поближе к дороге. Весь этот громадный, растянувшийся на десятки километров поток поднимается выше и выше, туда, где виднеются горы.

Над рекой Псекупс поникли серебристые вербы. Красными огоньками мелькают в прибрежных рощах ягоды рябины, лиловым блеском лоснится бузина. Островки и берега, словно белым птичьим пухом, покрыты пахучей кашкой.

Короткий отдых. Под старой вербой лежат мои случайные спутники: младший лейтенант Слепченко, раненый старшина грузин Андгуладзе с забинтованной головой, черный от масла шофер Сережа, две девушки-санитарки и говорливый военфельдшер Семен Иванович, которого мы подобрали у моста под Саратовской.

– Ночью придем в горы, – задумчиво говорит Андгуладзе, – немец гор не возьмет. Там, где пройти только ишаку или буйволу, танк не пройдет. Там, где летает орел, туда «юнкерс» не полетит…

Андгуладзе долго говорит о горах, о глубоких теснинах, о старых тропах, и горы встают перед нами, как земля обетованная, где в победных боях с врагом уймется наша обида за Ростов, Армавир, Майкоп, Краснодар.

– В горах мы посчитаемся с врагом, – уверенно говорит Андгуладзе, – тут мы из него шашлык сделаем…

– Горы без человека – ничто, – сердито бросает хмурый Слепченко. – Самое главное – человек.

Перед вечером я стал перебирать вещи в своем дорожном мешке, раздал лишнее белье, выбросил всякую мелочь – в горы можно взять только самое необходимое. На дне мешка лежал бронзовый бюст Толстого. Мне тяжело было расстаться с Толстым, и я украдкой, чтоб не видели товарищи, опять сунул его в вещевой мешок.

Когда стемнело, мы двинулись дальше, к перевалу Хребтовому, расположенному между Тхамахинским хребтом и хребтом Котх. Перевал этот довольно крутой. Люди сошли с машин и с телег. Густой поток полков медленно ползет вверх. Подхватывая на ходу камни и бревна, бойцы подталкивают машины, на остановках подкладывают под колеса бревна, помогают уставшим коням тащить телеги, вытаскивают на плечах тяжелые пушки. Все это делается в полной темноте, шоферы не включают автомобильные фары, так как над нами беспрерывно кружат вражеские разведчики.

Узкая дорога вьется вдоль глубоких лесистых ущелий. Говорят, что несколько грузовиков передней колонны сорвались в ущелье, поэтому на крутых поворотах люди поддерживают плечами кузова машин.

Перед рассветом объявили привал. Смертельно уставший, я бросаюсь на траву. Между деревьями мелькают зеленоватые огоньки светляков. Со всех сторон слышится монотонное вжиканье пил – это саперы подпиливают вековые деревья. Когда пройдут все полки, деревья рухнут на дорогу, преграждая путь противнику.

Проснувшись, я увидел вокруг множество бойцов. Сжимая винтовки, они стояли на большой поляне. Толстый седой подполковник