Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

– Ну что, друзья, раскурим вместе трубку еще разок, – предложил старик.

Мы собрались в круг. Мистер Боунс теперь держался у моей ноги, глядя на меня своими глубокими, полными души глазами. Как будто бы все понимал.

Одинокий Пес снова развернул трубку, любуясь, воздел перед собой, не скрывая гордости от того, что сотворили его потомки.

– Рубен, ты можешь соединить ее.

Мальчик ликующе пискнул и торопливо взял в руки черенок и чашу. Ласково погладил вырезанную там khéya и, наморщив нос, соединил две части.

Ида пошарила в сумке и вытащила кожаный мешочек с čhaŋšáša своего деда. Передала его Леви, и тот правой рукой набил чашу трубки, поплотней утрамбовав в ней смесь. Все это он проделал уверенно и внушительно.

– Мистер Два-Пальца? – позвал Одинокий Пес.

Два-Пальца на миг удивленно замер. Затем достал спички и с величайшим почтением и церемонностью запалил čhaŋšáša. Одинокий Пес сделал глубокую затяжку и выпустил дым к голубому утреннему небу. Мы завороженно смотрели, как он струится вверх и рассеивается в наступающем дне.

Дальше мы друг за другом затягивались, не торопясь прокручивая трубку по ходу солнца, как нас научили, после чего передавали ее дальше.

На этот раз мы не испытывали ни страха, ни прежней неуверенности. Так, из рук в руки, трубка обошла полный круг и вернулась к Одинокому Псу. Он отщипнул истлевший край смеси, вытряхнул в ладонь пепел.

Некоторое время старик стоял, переводя взгляд с одного на другого. А облака летели над нами, точно бесплотные духи, и стайки бабочек, подобно бело-желтым лентам, порхали над степными цветами и травами.

Убедившись, что мы прочувствовали всю важность момента, Одинокий Пес чуть склонил голову набок и просто сказал:

– Думаю, на сегодня всё.

После чего развернулся и похромал к дому. У порога старик снова обернулся к нам и сверкнул своей озорной улыбкой.

– Теснее кровного родства, – напомнил он и шагнул за дверь.

Эпилог

Конец апреля 1951 г.

И я тебя очень люблю

Карл-Мартин

Минула целая зима с тех пор, как мы последний раз виделись с мальчиками. А зима в этом году выдалась суровая. Суровая и затяжная. Снег выпал очень рано и продержался аж до середины апреля. Целых полгода на опустевших полях бушевали ветра, снега навалило по кровельные желобы. Что для людей тяжелая зима – то для земли только благо. Чуть ли не слышалось, как иссохшая за лето почва напитывается влагой и постепенно восстанавливается под толстым зимним одеялом.

Мы с Лилли почти весь сезон просидели дома. Время от времени мы совершали небольшие набеги на городские магазины, чтобы пополнить запасы, но большей частью проводили свое время в тиши и покое, читая, разговаривая и всячески готовясь к следующему – как мы надеялись, более удачному – году.

И ждали. Главным образом мы ждали.

С Дэнтоном у нас поддерживалась постоянная связь посредством еженедельных писем. Он держал нас в курсе всех дел в доме Одиноких Псов, и в частности у мальчиков. И новости в основном были хорошими.

Несмотря на прогнозы врачей, старый Амос Одинокий Пес благополучно пережил зиму. Два-Пальца весьма кстати потерял абсолютно все чиновничьи предписания в отношении Рубена и его помещения в интернат, а потому мальчик спокойно провел год дома рядом с прадедушкой и мамой. Леви вернулся в свою школу, утверждая, что сам этого желает, чтобы «узнать получше обычаи wašíču».

Сам же Дэнтон устроился работать к восьмидесятипятилетнему плотнику-немцу, который еще самолично лазал по крышам и утверждал, что брать выходной – значит грешить против Господа. Впрочем, подписывая с ним соглашение, Дэнтон сразу оговорил условие, что будет иметь возможность взять себе отпуск тогда, когда пожелает. А Господу Богу и самому старику-плотнику, сказал он, просто придется с этим смириться.

В последних письмах Дэнтон сообщал, что планирует, как только дороги станут проездными, привезти нам погостить мальчиков. Ребята, мол, с огромным нетерпением ждут этого дня. Рубен то и дело вспоминает Uŋčí Иду и ее душистые wagmíza-wasná. А Леви уже нацеливается вновь помогать мне по хозяйству. Ри вполне готова отпустить их ненадолго в гости, а старик дал слово, что не умрет, пока его внучата не вернутся. Так что теперь, когда дни становились все длиннее, а с дорог сошла наконец талая вода, настало как будто бы самое время, чтобы они приехали.

Лилли каждый день все глядела в ожидании на дорогу. Она давно сшила мальчикам новую одежку, освежила бывшую комнату Джозефа новыми занавесками и ковриком, который сама сплела, нарезав ленточек из старой ветоши, которой у нас изрядно накопилось. Всякий раз, как по шоссе проезжала какая-то машина, Лилли с радостным предвкушением бросалась к окну, после чего с горечью в глазах возвращалась в кресло. Впрочем, за этой грустью все равно жила надежда. Лилли не сомневалась, что очень скоро ребята к нам приедут.

Я тоже был исполнен оптимизма. Казалось, с тех пор, как в нашу жизнь ворвались эти мальчуганы, весь мир переменился. И небо словно сделалось яснее, и поля богаче. Все кошмары предыдущего лета будто бы канули в воспоминания.

Как-то раз, перекапывая землю в саду, я услышал с гравийки приближающийся рокот мотора и знакомый нетерпеливый лай старины Боунса.

Лилли уже высунулась в окно:

– Карл-Мартин! Мне кажется, это они!

Бросив лопату, я поспешил к подъездной дороге встречать гостей. Вскоре показался красный «форд» Дэнтона, трясущийся по колдобинам к нашему участку. На переднем сиденье в суматошной радости заливался Мистер Боунс, а на заднем диванчике то и дело подскакивали две детские головки.

Наконец пикап въехал во двор и остановился прямо передо мной. Опустив водительское окно, Дэнтон широко улыбнулся. Он был аккуратно причесан и свежевыбрит – совсем не похож на того слегка взлохмаченного и заросшего щетиной парня, которого я видел прежде.

– Ну, Дэнтон, – сказал я, – ты прямо как на свидание собрался!

Он расплылся в улыбке, протянул мне ладонь, здороваясь.

– Как поживаешь, Карл-Мартин?

Мы крепко пожали руки и долго держали друг друга, точно давно не видевшиеся братья.

– Рад тебя видеть, дружище, – произнес я.

– А я тебя, Карл-Мартин.

– Удачно добрались?

Рубен с Боунсом уже устроили возню на переднем сиденье, при этом пес повизгивал и лаял.

– Раньше было лучше, – усмехнулся Дэнтон. – Это только последние пять миль такое творится.

– Умный пес. Узнал дорогу.

– Или почуял свои зарытые косточки.

Рубену не интересно было дожидаться окончания нашего разговора. Он перелез через Дэнтона и высунул голову в водительское окно.

– Wagmíza-wasná? – облизнулся он.

– Терпение, мой