Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Он медленно идет назад, замечая решимость в своих шагах, глядя, как ноги выступают перед ним на пути между телефоном и окнами, не поднимает головы, пока не останавливается, глядя на улицу, — движение, охваченное мягкой лампой в черном прорыве на потолке. — Даже среди них, говорит он, — глупых криворуких людей, найдется ли хоть один, кто не знает его, кто не пострадал от возмущения его взгляда, не слышал насмешки его смеха, этого другого «я», которое может больше, которое всегда ускользает, но… теперь ты здесь, мой дорогой друг, и мы… Бэзил Валентайн замолкает, чтобы, сев, перенести половину своего веса на подоконник. — Ты бы удивился, если бы я рассказал о себе — столько же о себе, сколько знаю о тебе? Почему я знаю, что ненавижу их, тогда как ты мечтаешь их полюбить. Прямо перед его глазами, возвышаясь в огнях, Эмпайр-стейт-билдинг воздевает свой твердый ствол на тысячу четыреста семьдесят два фута над улицами. — Вот их святилище, их понимание величия, их чертов Геркулес работы Лисиппа, которого Фабий вернул в Рим из Тарента, — не потому, что это искусство, а потому, что он большой. S P Q R{219}. Все они им восхищались по одной причине, люди, чье представление о нужде — платить по счету за газ, массы, не имеющие, как заверяет их радио, никаких обязательств. Совершенно никаких обязательств, кроме как вытянуть свои кривые неуклюжие руки и ломать, требовать, марать все, к чему притронутся.

Хотя тон его остается спокойным, он поднимает руку к виску и находит там торчащую вену, прижимает пульсирующую в ней жизнь кончиками двух пальцев, опускает руку на колено, поддерживающее половину его веса в окне.

— Мы живем в Риме, говорит он, снова поворачиваясь в комнату, — в Риме Калигулы, где в газетах каждое утро — новый цирк вульгарного скотского страдания. Массы, зловонные массы, говорит он, перенося весь вес на ноги. — Как они могут даже заподозрить о «я», которое может больше, когда живут безо всяких обязательств. В мире так мало прекрасного, говорит Бэзил Валентайн, делая шаг к спинке дивана, где всё тихо, куда он еще не поднял глаз, — что это нужно защищать. Он встает, глядя вниз, чтобы бросить еще несколько слов, словно это только они и есть, добавка, когда на самом деле к ним-то он и шел все это время, — Жалость, коей нет у тех, кто ее требует. Однажды я назвал твое творчество клеветой — так и было. Но лик Христа на твоем ван дер Гусе, его бы никто не смог назвать ложью. А теперь, говорит он, снова наступая, — ты здесь, и я научу тебя, научу единственному секрету, который стоит знать, секрету, которому учат боги, секрету, который Вотан преподал своему сыну… Его рука тянется за золотым портсигаром и обнаруживает, что в кармане пусто. Подняв взгляд, первым он замечает не пустой диван, а пустой пьедестал, где стоял золотой бык: яйцо еще на месте, неразбитое.

Тогда Бэзил Валентайн прижимает ладонь к горлу, словно чтобы подавить растущую тошноту; и наклоняется вперед, все еще не опуская руку, в пустоте сдвигаются твердые кольца в подъеме и падении между большим и указательным пальцами, он сглатывает, пока тень на другой стене, чистая, потому что ненаблюдаемая, изображает твердую руку, наливающую коньяк.

Глоток жидкости, заточённой в хрустале, — и он прочищает горло с резкой громкостью. — Конечно, сократовские Афины были феноменом, говорит он, бросая взгляд на диван, мимо которого проходит, — самое цивилизованное, что случалось на земле, тогда как чернь Римской республики, продолжает он, приближаясь к окнам, — Рим, знаешь ли…

С тремя звездами на своем поясе Орион скрывается за тоннами непрозрачного стройматериала, который сейчас сливается с темнотой, служа лишь опорой фиксированным точкам света, — твердый небосвод ранних иудеев, где звезды прибиты, чтобы не упасть; где-то за ним, вне поля зрения, охотится стая семи голубей Ориона

Смотри дорогая он нашел мое ожерелье

(Вместимость автобуса -

Новые Чудесные Драгоценные Камни Созданы в лаборатории

(Пожалуйста, не разговаривайте с водителем во время движения

Ярче самих бриллиантов

(Плеваться внутри или из окон этого омнибуса — административное преступление

(Спуститесь к открытым дверям

Выше навис утес, на который в Индии поднялся Александр, утес, инкрустированный бриллиантами, увешанный цепями красного золота, пить стен ступеней к дому солнца, к раю.

Хотя сэр Джон Мандевилль (в своих «Путешествиях», одном из первых и самых героических плагиатов на французском) признавался, «О Рас я рассуждать не могу, ибо сам там не был»{220}: какая разница? Здесь, над головой, бетонные утесы пропали, лишь их огни усеивали тьму, что представляла собой пространство и выставляла себя небосводом.

— Джон!

— Ты?., снова столкнулись на улице? Но мне надо спешить, мне надо успеть на поезд.

— Да, поезд, поезд.

Мимо проносились огни, их лучи спутывались во тьме, подтверждая ее.

— Ты в порядке? Что это у тебя? настоящее золото? Куда ты собрался?

По всему миру ночи потерянные души, сжимая путеводители, следуют за солнцем подземными дорогами сумрака, коридорами мрачными и опасными: так и король вырыл себе гробницу глубоко под землей и один блуждает там во мраке смерти по двадцати четырем тысячам квадратных футов проходов и залов, лестниц, палат и ям. Так и Египет.

— Обратно.

Красно на западе, пока оно садилось, — из-за адского пламени, говорится в Талмуде: на востоке красно от эдемских роз.

— Куда обратно?

— Можем ненадолго задержаться? стаканчик бренди?

— Мне надо успеть на поезд.

— Господа…

Редко кто где угодно не соглашался, что солнце, и луна, и планеты выходят из дыры на востоке, опускаются в такую же на западе и возвращаются, ночью, через подземный проход.

— Господа, у меня тоже есть религия. Я пьяница.

Бушует по небу, как зверь в клетке, говорит Талмуд, и не в силах сбежать, заточенное в небосводе, где врата входа и выхода — лишь на противоположных концах.

— Ладно, да, поезд. Погоди.

— Господа…

— Скорей…

Вниз: вниз ушел Таммуз (сраженный бивнем кабана), войдя в Вавилоне, центре земли, ибо там находился каменный люк в нижний мир.

Так ассирийцы призывали быка, стерегущего врата: О великий бык, о самый великий бык, что топчет высоты, что открывает внутреннее…

Пожалуйста, у турникета покажите билет

— Отходит с седьмой платформы

После своей смерти, гнавшейся за его заходом, индейцы пайюты следовали за солнцем в ту дыру, куда оно заползало в конце земли, еле протискивалось в тесноте к центру, чтобы проспать там ночь, проснуться и протиснуться к