Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Конечно же ему не грозило стукнуться о притолоку головой, и все же детство взяло свое, и все проемы стали ниже, коридор — уже, каждый поворот — теснее, а комнаты — меньше. Поэтому он сутулился, мимо Олайи — словно от холода, и мимо cruz-con-espejos в столовую. В доме и правда было холодно.

По какой-то причине он прошел прямиком к месту тети Мэй за обеденным столом и сел там. Гвайн налил два стакана хереса. Это было насыщенное темное олоросо, новая бутылка, хотя уже откупоренная. Преподобный поставил бутылку между ними и остался стоять, одну руку держа на статуе быка, которую так и не выпустил.

— Ну и путешествие, добираться сюда.

— Да-да, немедленно подтвердил Гвайн, в возбуждении. Он быстро опустошил свой стакан и затем, спустя мгновение, уставился на него в своей руке так, будто это инородное тело, и он не знал, как оно туда по пало. Он аккуратно поставил его на стол. — Ты проделал великий путь… великое расстояние, сказал он, снова глядя на сидящую фигуру, как, воз можно, смотрел бы на инкарнацию какой-нибудь давно задуманной абстракции, встревоженный не столько самим ее явлением и изнуренным неуверенным видом, сколько ее неизбывным и знакомым постоянством вопреки ощущению мимолетности, которое она тут же приобрела, стоило принять в свою руку вес золотой статуи быка. Гвайн стоял, с одной ладонью неподвижной, тяжелой на статуе, другой — деловито трудящейся ни над чем у своего бока, рисуя спасения в воздухе.

На этот миг он казался вкопанным, стоя на своем месте во главе стола. Солнце к тому времени уже падало в окно столовой, выходящее на восток там, где на этой стороне дома кончалось крыльцо. — Вот, это… сказал ему Гвайн, садясь левым боком к бреши, где входило светило, — для сохранности, это лучше убрать для сохранности. Гвайн щегольнул золотой фигурой в напряжении луча и ушел, оставив его сидеть на солнце, спиной к буфету, глядя на пустое место с другого конца стола.

Он поднял взгляд, когда Гвайн свернул из комнаты, но слишком поздно, чтобы увидеть что-то, кроме удаляющейся спины — этой наиболее отличительной черты преподобного.

Он еще посидел, потом поднял руку ко лбу и нашел его гладким. Внутри упорствовала боль, с настойчивостью бесславной, привлекающей внимание к своему проживанию и не больше, изобретая, возможно, квантовую теорию памяти из ухода старика, двинувшегося, шаг за шагом, увлекая за собой золотого немычащего быка, — путем Урумы? Путем Кракатау и желтого дня в Бостоне, Великого Климактерического возраста{241} и Валериана, Баллимы? — пока он сидел во всей полноте утреннего солнца, греющего тетину сторону лица за столом для завтраков, глядя, как она не глядела никогда, на пустую тарелку. (Справа был темный угол, где замышлялись все Добрые дела.) Cave, cave, он поднялся, — dominus vulgus vulr. Его глаза остыли; их не согревало само солнце, он опустил их от славы за окном к низкому столику под окном — и поблекшая фигура в центре на миг заколебалась, неодетая, и осталась неподвижной, когда он прошел мимо, с поджатыми плечами, прислушиваясь, под наблюдением, вдруг представив Тиндейла задушенным и сожженным за плод его любви. — Дьявол находит работу для праздных рук, здесь, без музыки, где реверберации человеческого голоса устали в созвучии со множеством поколений бесплодного измождения, лишены самой возможности музыки. Резкий недружелюбный звук с кухни подтвердил тишину и бдительный заговор неодушевленных вещей, поджидающих любое нарушение привычного. Разорвало его движение — рука потянулась поставить стакан у его места за столом; и он завис на месте, сохраняя доверие, взваленное на его тело статическими деталями темной древесины, поддерживая оцепенелое бдение, противоречащее музыке: музыке как идеальному движению — сам по себе замысел откровенно грешный, как двигался безоговорочно Змей, скользящий в Саду, как звук лютни, что щипали за струны здесь и сейчас, двигался бы по прежде неисследованным волнистым плоскостям, чтобы безжалостные углы комнаты быстро загнали его и убили, чем он доказал бы, что этих плоскостей и не существовало вовсе, подтвердил бы в резкой согласованной тишине иллюзию движения, грех возможности, вдохновленную дьяволом абсурдность нерешительности.

Выше, вновь голубой день, (наверху) комната, заклеенная розовомордыми собачками в зеленых шапочках, — и ящик с пуговицами, лишь привидения движутся к совершенству, там! Молись Господу, чтобы уберет тебя от лжи, там, О призрачная stabat mater, можно выйти и поиграть на скрипке в городе, что грехом внутрь и без единой души снаружи. Церковные колокола загущали воздух, роняя его острыми осколками. Он сел за стол на свое место, освобожденный падающими весами колоколов, и не пошевелился когда они закончили. Там, старый викарий, поздравь меня с убежищем, что разумом наружу скрывает безумную изнанку: представить статичный разум снаружи другому наружному разуму, цениться за эту внеразумную наружу, пока внутренняя несознанка атакует твой внеразум, будто мы оба не играем в одну игру, и ушла по Летней улице (распевая нехристианские песни) неразумная созданка, прикарманив круглый миллион, щеголяя визжаньем наружу и сомнением внутрь, душегубством вдушу и душой наружу вприпрыжку, вприпляс и пророча всем верным, и от руки Твоей полученное мы отдали Тебе.

Он проглотил еще олоросо, и от теплого прохождения хереса по спине разошлась внахлест чешуя мурашек. Неподвижный там, под окном, низкий столик казался выцветшим, скорее босховской, чем иеронимовской пародией на совершенство, семь смертных грехов в скверне вековом наслаждении, написанных с проклятой аккуратностью вокруг покалеченной руки, воздетой в caveat, и внизу — коричневая деревянная обшивка, а наверху — сборные углы там, где лепнина встречалась в грязной ожерельной интимности, на стенах между ними — выцветшие неровные пятна, и даже незнакомая напольная лампа стояла рядом с ним с холодным вниманием неведомого стража, наблюдая, терпеливая во всех обстоятельствах к его выдающемуся присутствию теперь, когда с годами ожидания покончено и все они были вознаграждены тем, что сейчас он вдвое больше и ему вдвое сложнее спрятаться. Не было в комнате того, чего бы он не разглядел, а вершины и внимательные углы, которых он никогда не видел со своего стула, теперь заметили его.

Он поднял стакан. Полоска крови на тыльной стороне ладони засохла до твердого шрама вида грязи, гипостасис снаружи и кожа, стянутая к нему в смертном замещении, закоростовевший на поверхности сгусток сущностного осадка, гипостатический струп мира форм и ароматов давал материю и движение, чтобы прикоснуться к линии, не изменяя ее, здесь, неизмученный музыкой, где, как везде, материя утолила свой аппетит к форме и легко насытилась, circumspice[169], нижние уровни совершенства, издающие кающийся тембр моногенетического голоса, Преуспевание праведников будет бельмом на