Распознавания - Уильям Томас Гэддис

глазу грешникам, Псалом III, — Обилие и богатство в доме его, и правда его пребывает вовек, со стоном, опускаясь над печатной страницей (склонив голову), Псалом т, — GLORIA?[170] поет генделевское сопрано, — Gloria! через океан и века, gloria! во все края.

На миг пронзительный колокол с кухни сотряс воздух. Затем, когда его пальцы ослабли на опустевшем стакане и он положил на стол локоть, а с ним руку, плечо и всю ту свою сторону, одну за другой освобождая незадействованные мышцы, противоположно обычному чувству осознания при напряжении и усилии (так человек, впервые в жизни рубящий дрова: рука крепко сжимает под самым обухом, сложенные ладо ни измеряют длину древка, прямо вниз, ни одна рука не движется на нем, уже сглаженном скользящими ладонями, лезвие бьет в узел, конец древка — прямо в колено, и человек поднимает глаза довольный и говорит, — Знаете, а задействовать мышцы… (к той ночи он потянет связку в какой-нибудь не причастной к труду части тела и скажет об этом не без гордости)… задействовать мышцы, о которых я даже не знал… и не при самом ударе, а во время расслабления обнаруживает он их; так сей час все, начиная с самых мышц и связок шеи, оправляясь от столь дол того использования, впадало в необычное осознание одно за другим, и одним за другим удовлетворенный теперь он уснул.

Преподобный Гвайн вернулся к обеденному столу с пустыми рука ми. Он слегка вздрогнул, увидев пустой стул по левую руку, и не вернул самообладание, увидев стул по правую занятым. Так преподобный Гвайн сел один во главе стола, как садился каждое утро, со вторым, третьим и четвертым стаканом темного олоросо из Испании и выражением чело века, который только что наткнулся на кость в куске рыбы.

— «Ах, материна Библия, Вписала где меня, Где подчеркнула строчки, что Цитировал шутя…»{242}

Эти слова поднимались в ясном воздухе новоанглийского утра ни громко, ни ясно, поскольку Городской Плотник ушел в работу с головой, да и пять зажатых в деснах трехдюймовых гвоздей не помогали песне так, как могли бы зубы, пусть и такие редкие. Он все колотил, и слово за словом следующая строфа прояснялась, пока гвоздь за гвоздем вбивались в дерево Когда он дошел до последней строфы и отошел, чтобы окинуть взглядом дело своих рук, во рту уже не осталось ничего, кроме песни, изливавшейся вполне ясно, и лежащая там собачонка подняла голову, внимая,

— Так кто мне даст за Библию?

Купца найти бы тут.

Пока живем, сегодня пьем:

В могиле не нальют.

На этом он бросил молоток в сторону собаки. Та двинулась так же быстро, как молоток, вскочила на ноги и последовала за Плотником вверх по лужайке, виляя хвостом.

Джанет была на кухне, старше, квадратнее в плечах, лицо темное у подбородка и слегка голубое в целом от того ртутного рецепта тети Мэй продлевавшегося год за годом. Она подошла к плите, на которой стояли две кастрюли на огне. Где она помешала — большой ложкой, стершейся от помешиваний до квадратной, — была шотландская овсянка. Другая кастрюля клокотала, и Джанет не обратила на нее внимания, лишь принюхалась к поднимающемуся пару и отворотила крупные черты своего лица, опустив верхнюю губу так, что десна прикрылась почти целиком, и с таким видом, будто не дышала, заботясь и суетясь о многом{243}.

Когда вошел Городской Плотник, она стояла на коленях, и он, услышав вблизи пронзительный звон колокольчика, замедлил неровный шаг, уважительно помедлил в дверях. Дождался, когда она встанет, прежде чем войти в кухню с, — «В твоих молитвах, нимфа, Все, чем я грешен, помяни»{244}, направившись затем ко второй кастрюле на плите, — как говорит Том Свифт, добавил он.

— Не этой вилкой, не этой вилкой! сказала Джанет, налетев отнять взятую вилку.

— Ну… вот, сказал он ей, стоя с беспомощным видом, пока она не сунула ему в руку рейку вместо вилки.

— Но это, тут краска, сказал он, размахивая этой палкой.

— Старая-старая краска, давняя-давняя и твердая и сухая и была белая, сказала она устало, говоря сухо и тихо, не стараясь быть услышанной, но все-таки давая ему удовлетворение увидеть, как шевелятся ее губы. Затем отвернулась, сутулясь, заботясь о большом угощении{245}.

Он увлеченно склонился над второй кастрюлей; из нее поднял на конце палочки длинное и дымящееся. — Ну вот, пробормотал он, роняя обратно и слегка помешав. — Месяц на теле за минуту не отмоется. — Оно там уже четыре дня, рассеянно отозвалась Джанет, — четыре дня в году, оплакивать дочь Иеффая четыре дня в году…{246}

Он продолжал помешивать в кастрюле. — Ты этим утром опоздала, перебил он наконец, когда она перевела дыхание, чтобы продолжить и сражаться на битвах Аммона и Гилеада, следовать за дочерью Иеффая, скорбящей о своем девстве в горах. Она ответила не более чем тремя резкими ударами ложки по краю сковороды.

— На три минуты опоздала, когда я услышал, как этим утром начал работать твой пресс, продолжил Городской Плотник в квадрат ее спины. — Сколько страниц напечатала, расскажи.

— Их печатаешь не одну две три четыре пять, ответила она, не оборачиваясь, — шесть семь восемь девять десять одиннадцать…

— Сколько? Он пытался увидеть ее губы, когда она опустила миску.

— Восемь один пять четыре за раз, сказала Джанет так же глухо, — два семь три шесть за раз.

— Ну вот, промямлил он, качая головой и глядя снова в свою кастрюлю на плите. — У всех нас своя работа.

— Господь сохранит нас, пока мы ее не закончим, сказала Джанет.

Форма первых двух слогов на ее губах словно сразила его, знакомая; и Городской Плотник стянул собственные губы, снаряжая аргумент, лежащий в нетерпении за ними, но не раньше, чем скрылся его повод. — Человек…

— Господь…

— Человек рискует сам, вставил он быстро. Джанет посмотрела на него, поджав лоб и губы, встревоженно.

— Ну вот, я ничего такого не имел в виду. Это со всем уважением, сказал он, вдвое ее старше, но нисколько не серьезней даже сейчас, когда он медленно отворачивался с повисшими руками и верхней пуговицей исподнего, торчащей, как сморщенная запонка, на его неформальном наряде. — В конце концов, произнес он рассудительно, — после твоего чуда исцеления, когда ты вернула мне чувство ног, что ж, ну вот, не могу я быть к тебе неуважительным после такого.

— Не ко мне, но к нашему Господу, Коий тебя исцелил.

— Ну вот, пробормотал