Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Ты не должен так говорить о подобном, сказала она. — Ты не должен, он не должен, они не должны…

— Помнишь того странного маленького продавца щеток, начал Городской Плотник, заводя старый разговор, потому что потерял нить прежнего, — и преподобный сказал, что он — манихей…

Джанет унесла миску овсянки за дверь. В тот же миг он взял вилку, что она у него отняла, и вернулся к своей кастрюле на плите. Наклонился сдуть пар, а потом вонзил дважды, оба раза вылавливая вареный картофель. Он быстро вытер вилку о штанину на колене, потом посмотрел почти виновато на нее, на пятно на колене, и сунул зубцы вилки под полы рубашки, чтобы протереть начисто там. Когда вернулась Джанет, вилка была там, где она ее и положила; но Джанет не обратила внимания, как он ест вареную картофелину, или на собаку, стоящую над второй в ожидании, когда та остынет. Она остановилась, заломив одну руку другой, и глаза ее были совершенно круглыми.

— Ну вот, что такое? с любопытством спросил Городской Плотник, наблюдая.

— Он пришел.

— Что такое, ну?

— Он здесь. Как и обещал.

Городской Плотник застыл, впитывая волнение Джанет. Она нашла Другую миску.

— Другая миска? с любопытством спросил он, сконфуженный. — Кто-то в гостях?

— Он вернулся.

— Значит, не невесомое подобие священника, не он и не манихейский торговец щетками. Неужели… неужели…

— Он…

— Пресвитер Иоанн?

— Пресвитер Иоанн! повторила Джанет. — Если Пресвитер Иоанн молод и стар, и тепел и холоден, и дышит и живым не дышит, и носит кровь на руке, и видит с закрытыми глазами. Маран-афа{247}!

— Он пришел! Ну вот, сказал Городской Плотник. — Накорми его. Накорми хорошенько, это долгий путь. Вот, картошка, возьми картошку… Но она уже пропала, с очередной миской овсянки. — Ну вот, после этого никакого неуважения, пробормотал Городской Плотник, проходя к двери на улицу. — Он еще спустится. Я буду ждать его там, сказал он себе; но сам помедлил на пороге, пока на кухню не вернулась Джанет. — Ну, проворковал он ей, никакого неуважения, ты понимаешь. «Я лишь кусок глины, но я оказался рядом с розой и перенял ее благоухание…»{248} Он постоял еще минуту, прищурился, приглядываясь к возившейся над металлической раковиной Джанет. Затем собака последовала за ним в дверь и вниз по лужайке к каретному сараю, за ним и горячей картофелиной в его руке.

Не прошел он и полпути, как был остановлен ее голосом в воздухе и обернулся. — А он, он поел? воскликнула она.

— Этот — он и близко не подходит, ответил Городской Плотник и показал на ограду внизу, уходившую от сарая вдоль границы пастбища. Право на эту вотчину, давно оспаривавшееся с соседом, досталось его быку, который провел там уже много дней и мало-помалу стал знакомцем, девушка и старик поощряли его лоханью, а потом, наконец, и стойлом в сарае. Теперь Джанет отправилась без шали в холодное утро и по склону длинными шагами к ограде, где тихо застонала, мгновенно вызвав быка. Тот был весь черен, с весом высоко на передних ногах, которые держали бугры мускулов, увенчанные великим бугром шеи. Подошел он без труда, не тратя ни движения зря, потому что весь до конца был в движении — движении, поглотившем его вес и ставшем перемещением на этих мотавшихся под тушей ногах, с виду тонких, как человеческое запястье. Он шел под углом, вызывая ощущение заноса, словно его подгонял ветер в спину; и огромный вес не проявлялся, пока он не приблизился, когда даже бившее по холодному воздуху дыхание падало тяжело, и копыто уже не в пути, а напряжение, чтобы взломать корку зимней почвы, сделало его силу волевой, остановив на месте.

Джанет наблюдала за приближением быка с видом привычного изумления, чуть не вызывающем на ее лице улыбку. Теперь, когда он предстал перед ней, она размешала корм в лохани своей квадратной ладонью и всмотрелась двумя глазами в один; и было неясно, кто из них издал поднявшийся меж ними нежный звук, когда она поймала пальцем завиток волос над глазом, а потом оставила быка кормиться, помрачнев лицом и развернувшись обратно к дому, и бык поднял голову и провожал ее взглядом.

Городской Плотник взял доску и аккуратно, но слегка криво прибил ее. — О фрегаты пиратов хмельных! О хищные судна жадных и злых!..{249} ну вот. Он наконец и здесь.

Джанет же прошла через кухню к столовой, там забрала пустую миску из-под овсянки с пустого места во главе стола и встала, уставившись на фигуру в другом конце комнаты. — Он пришел, пробормотала она, и взмахнула пустой рукой в воздухе. Затем перевела взгляд на свою раскрытую ладонь и вернулась на кухню. Пустую миску отправила в раковину. Затем надела перчатки, достала из кармана юбки кусочек наждака и присела на колени растирать себе подбородок, щеку и верхнюю губу.

Солнце уже было достаточно высоко, чтобы залить столовую своим светом, тот сверкал над темным обеденным столом и низким столиком под окном, и с согретым затылком он очнулся, не двигая ничем, кроме век, открывших ему миску остывшей овсянки безо всего, кроме ложки. На миг, или минуту, он уставился на миску и ложку в этой временной приостановке пробуждения, когда координация невозможна, когда любой фрагмент реальности вторгается на своих условиях, порознь, вваливаясь, а разум пытается уловить каждый на ходу, чувствуя, что все это можно понимать одно за другим и бессвязно, только если остановить ручеек прежде, чем он перерастет в поток и захватит разум тотальностью сознания. Аль-Шира аль-Абур аль-Джаманийя, посмотрите на Сириус: смерть? или ислам. Затем — идеальные алмазы, и так через тот край невыносимого одиночества, и в полном бодрствовании, опомнившись лишь от тишины — и солнечного света, несущего пылинки тихого движения. Если и был сои, то он вернулся, откуда пришел, поменять реквизит, а то и обновить актерский состав, если не сценарий, получить новый поворот, чтобы донести идею, сделать незабываемым для публики и приемлемым — для цензора, все так, но тот же режиссер, тот же продюсер хотят замаскировать те же непристойности перед той же невольной публикой, ждут — вновь первого занавеса сна. Он улыбнулся, глядя на овсянку, и с тем поднял руку, словно хотел ощутить улыбку на лице, задержать ее там; но она пропала, когда он перевел взгляд на другой конец стола и увидел его пустым, и так же мгновенно населил из памяти — но памяти, отскочившей от столь внезапного