Распознавания - Уильям Томас Гэддис

с таким скрупулезным тщанием, что десятый второстепенный пророк истощается всего за две главы; но пока что Джанет вполне хватало хорошего со слов — когда возвращу плен ваш перед глазами вашими, говорит Господь{259}. Ее голубые губы закончили, повторяли, пока она стояла и смотрела через окно высоко на доме, откуда открывался вид на сарай для карет.

Ветер разогнался до мании величия. Теперь, прямо у нее на глазах, ему дали, чем заняться: появились частицы снега, сотворенные собственным безумием ветра. Джанет приблизилась к окну. Когда она стояла, расплющив обе ладони о стекло, ее верхняя губа медленно поднялась, пока она таращилась вниз на то, как фигура между сараем и загоном быка отшатывается, словно атакованная с обеих сторон, обретает равновесие и замирает, утвердившись на земле, и начинает шагать поначалу как будто с превеликим трудом, пока не срывается на бег, вверх к дому и прочь из вида. — Он пришел, проговорили ее голубые губы; но верхняя опустилась до линии прикуса, придавая Джанет слегка недоуменный вид, когда она повернулась выйти, оставив на стекле за собой две почти прозрачные кляксы.

Внизу, на крыльце, преподобный Гвайн таращился на небо, отражая в своем поведении и выражении бычью насмешку над тем, что творилось выше. В случае Гвайна, впрочем, простое величие безличного презрения быка к буре подрывалось морщинами лютого негодования, словно говорящего, что это небесное возмущение уязвляет его лично — или того, за чью честь он ревнует. Гвайн не смотрел на приближавшуюся по лужайке фигуру, пока прямо перед ним не заскрипели ступени крыльца; на этом он прервал свое занятие, что-то бормоча, и спешно повернулся от крыть входную дверь.

— Там!.. То есть здесь! раздалось позади, с дребезжащими зубами.

— Кто-о… что такое, выдавил Гвайн, оглянувшись через плечо с широкими глазами, с открытой дверью.

— Ужас идет с обеих сторон… снова как в детстве. Да, правильно, закрой дверь…

Преподобный Гвайн закрыл входную дверь со стуком, сотрясая ее колокольчик. Затем начал поворачивать в коридор, но там его путь воспретили. Хотя они оба не двигались, в коридоре началось и зазвучало вокруг них размеренное поскрипывание.

— Как же, это… весь этот дом пропитан чем-то жреческим, пропитан…

— Жреческим? повторил Гвайн в поисках выхода.

— Служением, тогда служением, а? Да, и мы здесь, без исключения, за исключением моего опоздания. Позднего прихода. Здесь — каждый скрип, слышишь их? Каждый скрип — скрип сомнения, целые поколения его, так что я не исключение, за исключением опоздания. Но я., в конце концов к этому меня готовили, верно. Здесь так знакомо, все так знакомо здесь…

Преподобный Гвайн нашел брешь и проскользнул через нее. Тут же заговорил, вышагивая по коридору. — Знакомо, да, начал он, соизмеряя слова с расстоянием перед ним. — Наука, в науке есть дурацкая теория о распознавании. Говорят, одна половина передней коры мозга получает восприятие на миг раньше второй половины. А когда оно доходит до второй, мозг его распознает! Чушь, конечно, доверился он, помедлив на шаг, — но зато этим дуракам-ученым есть чем заняться, не дает им лезть в важные дела, которые их не касаются.

Это наблюдение преподобный Гвайн рассчитал идеально; на последних фразах он как раз поворачивал за угол в свой кабинет. Неподвижные поверхности зеркалец cruz-con-espejos изменились от его движения, но слишком поздно, чтобы его остановить, поскольку на последнем слове он уже был внутри, оставив их пустыми, но теперь — начеку. Один среди книг и бумаг в шатких кипах, преподобный Гвайн сел. Были там книги открытые и закрытые, некоторые — с двадцатью клочками бумаги меж страниц; пассажами подчеркнутыми, вписанными, вычеркнутыми. Были периодические издания, всё засоряли ленты газет. Заголовок у колена гласил, Наука Доказывает, что Бог Есть, Заявляет Папа. Гвайн облокотился на «Оссерваторе Романо». («Кто способен удержать свой взгляд на сияющем солнце?» В этом номере кардинал Тедескини давал отзыв о папском видении: «Но он все-таки сумел, и в течение тех дней засвидетельствовал жизнь солнца под дланью Марии».) Гвайн потянулся снять святого Иоанна Креста с полки. («Солнце в волнении содрогнулось и преобразилось в картину жизни, в зрелище небесных явлений, и донесло наместнику Христа немые, но красноречивые послания».) Это кольнуло край глаза Гвайна, прищурившийся, и он нетерпеливо буркнул и прикрыл текст другой газетой — «Сайентифик Американ» от и апреля 1891 года. Там он на миг уставился на фотографию, где доктор Вариота совещался с коллегой рядом с ребенком, насаженным на электрод в электрометаллургической ванне. «…Вместо спасения наших трупов от могильных червей», — прочитал он вполголоса, с праздным удовлетворением, и откинулся на спинку, вперившись глазами в дверь.

Золотая фигура быка лежала на боку среди бумажек на столе. Дальше, за окнами, ветер хлестал снегом ветви тиса. Но у преподобного Гвай на был не пустой взгляд, скованный пустой поверхностью. Он смотрел так, словно видел сквозь дверь и отлично знал о двух глазах, что в тот же миг смотрели ровно в его из темного коридора, где ясные зеркальца cruz-con-espejos на стене ухватили и удерживали тусклые фрагменты руки, поднятой для стука.

Гвайн недолго подождал; затем открыл книгу на коленях и сунул руку в полость, безжалостно вырезанную из «Темной ночи души».

— Пей до дна, пей до дна!

Удел твой — у черта на цепи звена,

пел Городской Плотник в белые зубы надругательства. Он умолк, на тревожный момент, приближаясь к памятнику Гражданской войны мимо которого никогда не ходил в ненастье без вида неловкой заботы, хотя минуло уж полвека с последнего упрямого бивака его матери здесь.

Ветер с экстравагантным весельем ударился строить свою карьеру. Снег заносило туда, куда могли завести лишь желания этой параноидной силы; впрочем, шагать в нем значило признать бред самой бури стать объектом ее враждебности — и тем самым резко привнести обосновательный аспект этой маниакальной фазе реальности, которая, предоставленная сама себе, дула бы сама себя без всякого смысла. Следовательно, для оправдания этих абсурдных эскапад — а в этом все-таки и заключается путь героя — требовалась достойная цель; тогда избыточное насилие грозило бы уже лишь этой стезе, а тогда чем сильнее ветер тем и достойнее цель, и героичнее путешествие.

В таверне «Депо» главенствовала голова оленя с раскидистыми рогами, чье выражение смирения подразумевало понимание, что ему уже не сбросить и не обновить рога, — удел, скрашенный фестонами рождественских гирлянд, что в данный момент оказались сезонными, хотя носил он их с великим долготерпением в какое бы то ни было солнцестояние. Otium cum dignitate[171], складывали