Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Снег завивался у стекла. Синюю женщину перекосило на целых полминуты. Городской Плотник облизал губы и поднял глаза, заметив движение на растрескавшихся губах оленя с раскидистыми рогами, который по-прежнему, не потревоженный мухой, взирал сверху вниз через остекленевшие выпуклости пыли.

Дерево пронзали полосы звука, из выкружки пробиваясь через заляпанные ребра, шпунтово напряженные в панельной обшивке коридора, словно там было движение.

— Итак, он сжег трон солнца огнем, значит? Трон солнца!., девять… шесть, бормотал преподобный Гвайн, стоя над своим захламленным столом, пролистывая страницы Иова тремя сложенными пальцами Сдвигает землю с места ее, и столбы ее дрожат. Дрожат, значит?

Скажет солнцу, — и не взойдет, и на звезды налагает печать Не взойдет, значит? Сотворил Ас, Кесиль и Хима, и тайники юга, значит{261}! Гвайн нетерпеливо поднял взгляд, лишь чтобы оторваться от книги, раскрытой поверх «Писем» императора Флавия Клавдия Юлиана. Его ясные глаза вонзились в дверь, на миг задержались, в ожидании. Затем он вернулся к страницам перед собой. — Девятнадцать… четыре… Он поставил в них жилище солнцу, и оно выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще. От края небес исход его, и шествие его до края их, и ничто не укрыто от теплоты его…{262} уже лучше, пробормотал он, переворачивая страницы. — Семь… одиннадцать… Хороша мудрость с наследством, и особенно для видящих солнце…{263}эм-м… одиннадцать… семь… Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце…{264} да… хмммм… Сладок свет, повторил он, теперь поднимая глаза к окну перед собой, к загроможденному небу.

Тот непроницаемый размер тишины обволок преподобного сразу же, как он замолчал и стоял там прямо и одиноко. Ничего на его лице бы не выдало и даже не предположило сомнение; но его руки не, как могло сперва показаться, возложили свой вес и не больше на страницы перед ним. Пока он стоял вот так неподвижно, бледная красноватость под ногтями размеренно бледнела, оттекая от краев, пока они вовсе не побелели от напряжения, что они поддерживали, окрашенные жизнью, что поддерживала их.

— Вновь умирание дня, прошептал Гвайн, глядя на небо. Будет ли время? Кончики пальцев вернули свой цвет. Но тогда уже лишилась своей полноты нижняя часть его лица, словно они были взаимосвязаны либо это не два, а один процесс, сплошная утечка вниз, и он с озабоченностью поджал нижнюю губу. Будет ли время? исполнить служение свое; и он поискал глазами в небе, словно ответ. — Вновь умирание дня, повторил он, пока искал в небе солнце.

Приходскому дому было под сто лет, и ничего удивительного, что ветер поднял в нем такой скрип. Однако внутри, и глубоко внутри, вне других свидетельств, ветер служил произвольным объяснением и не больше: с тем же успехом можно было сказать, что острые углы стен и обшивки, обломов и плинтуса жаловались на неустанное вторжение крайностей друг друга, что вынуждены терпеть; или что они скрипели от натуги, поддерживая крест и его бдительность к добыче, застывшей там в полутьме перед зеркальцами, выглядевшими отполированными от работы, словно, оставив Sor Patrocinio стигматизированной, они снова взялись за свое. Как бы презрел сей крест Ян Гус! с горечью замечала тетя Мэй; но она его не одолела и склонялась избегать. Гвайн, проходивший мимо много раз на дню, потрясал его и хлопал дверью перед ним раньше, чем можно было отделить и зафиксировать фрагмент его движения (Действительно, не раз он заставал там врасплох Джанет и часто когда приходило на ум, пытался украдкой рассмотреть ее ладони без перчаток, но тщетно.) Скрип продолжался; и все же в коридоре не двигалось ничего, пока не раскололись тонкие губы, но все еще бесшумно, — Как там было? Что я должен спросить? Я… Homoousian или Homoiousian? За меня ли… За меня ли… Что меня удерживает?.. Как там было?..

Преподобный Гвайн схватился за лацканы своего пиджака и всмотрелся во внутреннюю часть двери. — Проклятье, пробормотал он, — что меня удерживает? И принялся рыться в книгах и бумагах перед собой. Отринуты Ветхий Завет и «Письма» Юлиана Отступника, Contra Celsum{265} Оригена, одну за другой он сдвигал книги, пока они не взгромоздились шаткой горой вокруг статуи золотого быка. — Восемнадцатый том, пробормотал он, — от PLANTS до R AYM{266}… где… Он остановился, взяв De Corona{267} Тертуллиана. Затем зарылся в отодвинутую кучу, бормоча — Cathemerinon{268}, но, найдя его и раскрыв, заговорил, не глядя на страницу.

— Милостивый пастырь, сказал преподобный Гвайн небу снаружи, — творец сиятельного света, кто ведет времена года по их колее, когда скрыто твое солнце, нас охватывает мрачный хаос, верни свой свет, о Христос, своим верным последователям… Гвайн помолчал, словно что-то услышал. Небо перед ним темнело на глазах; а под глазами книга в руке медленно закрылась, и ногти побелели на ее обложке.

Стук в дверь был слабым. Преподобный Гвайн твердо уложил Пруденция на стол и повернулся; но достигнув двери, замер, почти касаясь ручки, и так стоял, выслушивая, все пристальней, того, что не слышал.

Так они стояли по обе стороны двери, с рукой поднятой и рукой протянутой, руками абсциссой и ординатой для точки ординации, где их глаза встречались на неординарном изгибе сомнения.

В коридоре раздался грохот. Преподобный Гвайн распахнул дверь кабинета. Cruz-con-espejos лежал на полу. Гвайна пронзили полосы света из острых посеребренных осколков вокруг, пригвоздили, на миг ослепленного.

Выйдя из-за угла с кухни, Джанет столкнулась с фигурой, которая шла в противоположном направлении. Отстранилась в ужасе. — Началось? смогла выдавить она, схватив одну свою руку в перчатке другой.

— Началось? Боже правый, я… я не…

— Время пришло? спросила она с жаром. — Время сказать им… что ты вернулся?

— Да, скажи им, ответил он, обходя ее со скоростью тени, когда сдвинулся свет, — я вернулся проповедовать, но я…

— Они сомневались, сказала она, опуская верхнюю губу с внезапной скромностью вуали, — но я…

— Джанет! преподобный Гвайн вышел, сдвинул крест ногой. — Обед, сказал он, надвигаясь.

— Отец… отец, я…

Джанет пропала. Преподобный Гвайн, наступая из темного коридора, словно становился больше по мере приближения к свету, и фигура, плясавшая назад, все еще как отступающая тень, продолжала, — Мне нужно кое-что спросить, я… как там было?., ты…

В такой манере они достигли столовой. Со взрывным — Слава Богу, раз или два, голос