Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Вцепившись в край стола одной рукой, Гвайн схватил газетную вырезку другой. Он опоздал; и мог только наблюдать, как она поднялась, словно на ветру, и раскрылась в воздухе между ними. На одной стороне с неразборчивой фотографии косо смотрела девочка в длинных белых чулках, на другой — пронзительный взгляд человека из-под ровного раздела блестящего вдовьего пика.

— Тут…

— Это, сказал Гвайн, положив ладонь на бумагу, когда она упала обратно на стол, — сеньор Эрмосо Эрмосо. Я не понимаю. Ничего не понимаю. Тут сказано, признание ее убийцы. Это же сеньор Эрмосо Эрмосо. А эта фотография? сделана, конечно, когда он был молод, но это же сеньор Эрмосо Эрмосо, очень уважаемый человек в Сан-Цвингли. Я с ним был там знаком, продолжил бубнить преподобный Гвайн, — годы спустя после преступления. Годы. Его рука плоско прижимала бумагу к столу между ними. — Годы, повторил Гвайн, пряча расчеты на полях рукавом.

— Да, но она… она…

— Она?.. Гвайн нервно поднял взгляд, когда тот не продолжил, и увидел, что он остановился, растерянно и отвлеченно. Дело было в кости, в последнем кусочке рыбы, и лицо дрогнуло у самого Гвайна при виде того, как он ее доставал.

— Но теперь, продолжил он ровнее, избавившись от кости, — теперь я чувствую, как восстановился. Сильно восстановился. Да, я целиком здесь, сказал он, и хоть их взгляды уже встречались под самыми разными углами, теперь он впервые смотрел преподобному Гвайну прямо в лицо. — И я… тебе наверняка интересно, чем я занимался, все это время?

Гвайн опустил глаза. Хотел уже сказать что-то спокойным тоном, но его прервали, как только голос надломился в горле; и тогда он приступил к турецким бобам.

— Да, теперь мы здесь, и… потому что там, там все запуталось, ужасно запуталось. Я бы не смог пересказать всего, что случилось, всего… я и сам почти не знаю, кроме… теперь почти не верится, почти не верится, что это правда случилось. И потому я… что ж там, потому я просто оставил все там, все равно оно уже становилось настолько нереальным, что… и я… что ж здесь, здесь продолжить с места, где прекратилась реальность, восстановиться, и… В конце концов, к этому меня готовили, и я… священничество, карьера со временем, в ногу со временем. Он оторвал руку от края стола, чтобы потереть лицо. — И весь этот… вымысел, нет причин верить, что этот вымысел вообще существовал, и она… тот город? Если я попался разбойникам{270}? Что ж, есть места куда реальнее, есть места в книгах, есть люди в пьесах куда реальнее, чем… все это. Все превращалось в… в натуральный карнавал. С быстрым взглядом от тарелки Гвайн увидел, что он слегка качает головой, прижав четыре пальца к виску, потом у него вырвалось все с тем же задушенным смешком. — Да, карнавал, помнишь? О мясо, прощай! и он вскочил так внезапно, что Гвайн уронил вилку и вцепился в стол обеими руками, словно человек, хватающийся за уключины от страха перевернуться.

— Но здесь, здесь я будто под присмотром. Всегда так себя чувствовал, но… надежно, под присмотром. Он замер в углу, где замышляются все Добрые дела. — Это ты за мной присматриваешь, верно! Он поймал глаза Гвайна с огнем в них{271}, отвернулся к окну, но не дошел до него, был остановлен низким столиком, на который и уставился. — Это… видишь? сказал он, поворачиваясь, и все его лицо смягчилось в болезненной улыбке, — это… «все услады есть в аду»{272}… он закашлялся. — когда навещают Семь грехов? Но не суть, его лицо снова ожесточилось, и он отвернулся. — Не сейчас, шепнул он.

Гвайн, сидя твердо, широко расставив ноги на полу, как будто корпус попал в качку, наблюдал, как он стоит, глядя через стекло. За окном снег падал частичками тяжелее и меньше, под разными углами к земле, на первом плане — справа налево, а глубже — слева направо, не кружась, а с виду на разных плоскостях. Перед тем как он заговорил, тише, не отворачиваясь от стекла, тянулась долгая пауза, — Как из зерна пошел побег, с виду будто выпал снег… помнишь это?

При всей внимательности преподобного Гвайна казалось, будто он не слушает: вся его заинтересованность сосредоточилась в глазах, которые, как бы ни щурились или распахивались с выражениями лица, не теряли своего блеска. С самого момента, когда он, так сказать, чуть не свалился с кормы, он сидел во главе стола прямо и тверже. Его лицо, до сих пор отражавшее приход из его прошлого в настоящее, а потом — отступление в крайние закоулки памяти, отстоящей на века от его собственных лет, теперь, когда он придвинулся, словно вобрало все это во внезапной пристальности.

В этот миг пришла Джанет с парусом упаковочной бумаги. — Не мог бы преподобный написать здесь свое имя, сказала она, рифя его, — поскольку я не умею писать на заморском, и вручила огрызок черного мелка. Притихнув, с быстрым взглядом на рыбьи кости и ничто более, она забрала тарелку квадратной ладонью в перчатке и вышла, оставив Гвайна таращиться на оберточную бумагу, когда сосредоточенность на его лице пропала так же внезапно, как появилась. Затем его рука медленно поднялась и сложила слова адреса Эстремадуры. Его губы сдвинулись и словно притянули к себе ясный ровный шепот через гладкий стол.

— А если красота сильнее, чем золото, влечет к себе воров{273}? Путь, на который я ступил, и ты помнишь, здесь, как… подражатель природы я добился совершенства. Путь, который очищают злые духи, но все кончено. Клянусь всем безобразным, это в прошлом.

Real Monascerio, написал Гвайн, шевеля губами, de Nuescra Senora de la От Vez, когда шепот приблизился и разразился голосом у него над головой.

— Что это? Испания?

— Испания? переспросил Гвайн. Уронил огрызок мелка, поднял взгляд, и его большая ладонь задрожала над газетной вырезкой.

— Едешь в Испанию?

— Там нет снега, сказал Гвайн, опуская глаза, пока они не зафиксировались на маленькой девочке в длинных белых чулках. — Но холод, на том холме, где… Он передернулся. — Тот край! выпалил он. — Проклятый пустой край, когда ты там, ты его часть. Его часть, этого самодостаточного края, а когда ты вне, снаружи, отделен и оглядываешься на него, оглядываешься на его пустоту из своей собственной, смотришь через его рваные края на его… его суровый