Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Прямо сейчас настоящее умасливал к безобразному будущему мужчина с вытатуированной на левой руке женщиной. Она находилась там в покое, пока он говорил или слушал; но стоило ему прерваться и поднять стакан, как ее душило. Хотя она страдала от подобного отношения много лет, но переносила его с одним и тем же удивлением, искажающим ее синее личико, при каждом повторении; а по завершении возвращалась все в ту же позу безмятежного неведения. (Действительно, совершенно невинной ее было не назвать: под другим углом, если прикрыть ее часть, она была способна на такую позу, о которой незнакомые с ней в жизни бы не заподозрили по ее кроткому лику.) — Резуррекционисты{260}! сказал он; и задушил ее.

— Резуррекционисты? Причем тут расхитители могил? Это проповедь о лекарстве из мумий. Мумий толкут в порошок на лекарства, сказал человек как можно дальше от погоды, на дальнем конце барной стойки.

— Хоть вы не слышали ни единой его проповеди, сказал коротышка посередине. — Верите тому, что вам пересказывают жены.

— А ты, надо полагать, был там лично?

— Был. В той проповеди швейцарского кочета осудили на сожжение за откладывание яйца.

— Тысяча четыреста семьдесят четвертый. Это я и сам знаю.

Надо всем этим стояла атмосфера ворчливого заговора; и если голоса повышались в споре, обертоны слегка приглушались с намеком, как и в любом тоталитарном обществе, что у стен есть уши, многолетний вездесущий диктатор hic, et ubique[172], перемены не обсуждались, ибо Он никуда не собирался. — Но этот мелкий торговец щетками…

— Маньяк…

— Манихей…

— Его сюда прислали, а преподобный нас от него спас. Если добро и зло — абсолюты, мы бы все были манихейские еретики, вот что говорит преподобный. Я сам там был, ясно вам. Не будь зло низменным свойством добра, всем бы нам быть манихеями, как тот мелкий продавец щеток.

— Продавали бы нехристианские щетки честному народу…

— Ха! тут-то ты и ошибаешься, потому что манихеи были христианами. Для них, говорит преподобный, само солнце являлось зримым символом Христа.

— Вовсе не были.

— Были. Как может быть солнце…

— Вовсе не были, и больше того…

— А вот идет дьяк, он там был.

— Вовсе не были, и что с того, что был, он ходит в церковь и выдумывает собственную проповедь, а потом наговорит, что проповедь преподобного была о том да о сем, чего, кроме него, никто и не слышал. Как та проповедь об Американском легионе… да он глухой, как этот кокос.

Все головы, кроме оленьей, повернулись увидеть распахнувшуюся дверь, сотрясание листа стекла и конфигурации ТАВЕРНА ДЕПО между людьми и бурей. Вошел Городской Плотник, преследуемый далеким раскатом грома. — Ну и шумиха, сказал он, закрываясь от нее.

— Это редкость, чтоб буря со снегом, сказал коротышка посередине, задабривая.

— Пусть себе катится, и с моим проклятьем в придачу, прорычал Городской Плотник, прибывая к стойке. Он расправил плечи, воздел голову и огляделся. — А вот вы знаете, что после Великого потопа не было Бога? Ну так его не было. Мир залило на сотню лет, и не было грома, и люди ходили с высоко поднятой головой, одинокие и бесстрашные, как и подобает героям, чтоб вы знали. Потом все просохло, и атмосфера наверху восстановилась. Он помолчал, чтобы сбить с ног снег о стойку; и собака дождалась, прежде чем лечь у его ног. — А потом начался этот проклятый гром и так всех перепугал, когда смотришь вверх и ничего не видишь, что они достали образы ужаса прямо из воображения и развесили там, в пустом пространстве над своими пустыми головами. Он осушил свой стакан. — Ну вот, сказал он, поставив его пустым на стойку, и воздел голову, словно готов был мириться с одним-единственным ликом — оленьим. — У меня очень важный гость, наконец заявил он.

— Не иначе как Том Свифт, пробормотал душитель, с прищуром глядя на Городского Плотника.

— При взгляде на него и не подумаешь, что герой. Конечно, я-то распознал его сходу.

— С утреннего поезда сошел странный малый, сказал человек посередине, — Ни шляпы, ни пальто. О, как знать, как знать. Может, пьяный Как знать.

Городской Плотник тайком глянул на этих двоих с выражением лукавства. С этим выражением все они были знакомы; и за вид острой проницательности (a также за дальнейшую логическую параллель его речи) его частенько обвиняли в идеальном слухе. — Ну вот, сказал он, подтягивая к себе наполненный стакан, вы бы, может, удивились его виду, человека, которого ожидали семь царей, шестьдесят князей и графов каждый день в году, такой он скромный и тихий.

— А пришел тот поезд из города, сказал коротышка с пивом.

— Видал я их, городских в деревне, сказал душитель. — Знаю я их, в ужасе, когда видят, как что-нибудь движется, не дымя и не тикая.

— Человек, который сидит с двенадцатью архиепископами по правую руку и двадцатью епископами — по левую.

— Живут себе в городах, где ничего не растет. Вы знали? В городе ничего не растет. У них даже мозги на паровом отоплении. А их горизонты — грязные подоконники.

— Пьяный, может. Как знать.

— Чей постельник — епископ и царь, а главный повар — царь и аббат, сам он до таких званий не опускался.

— А знаете, что случается с людьми в городах? Я вам скажу, что случается с людьми в городах. Теряют счет сезонам, вот что случается. Теряют крайности — зиму и лето. Теряют середины — весну и осень. Теряют начало и конец дня, и ничего не растет, кроме их банковских счетов. Жизнь в городе — сплошь середка, ничто не рождается и ничто не умирает. Что-то появляется, что-то убивается, но ничего не начинается и ничего не кончается.

— Его вотчина — от трех Индий до руин Вавилона, от дальней Индии до башни Вавилонской. Вот какое путешествие мы проделаем. Ожидался царями на четвереньках, по его скромному виду и не поверишь, по его тихим повадкам и не поймешь. Конечно, я-то распознал сходу.

— Из городов героев не бывает. Городской человек слишком разбросан.

— Если когда-нибудь высматривали в земле крота, пытались проследить бесшумное движение его норы, и ничто не движется, ничто, кроме отдельных травинок, каждая — без уважительной причины, и тут движется земля, и движется вновь, — как же, вот такое у него лицо.

— А против этого — простой человек, человек, который знает, против чего он. Его надо искать в деревне. В деревне или в море.