Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Все, что я делал, так это учил, рискуя жизнью, читать, писать и считать людей, которые ставят крестик вместо подписи! Я спас горы книг, картин и произведений искусства от огня и разрушения! Я защищал культурное наследие нашей страны! И за это меня убьют?

Драко невесело улыбнулся, поднес сигарету ко рту и затянулся так сильно, что, казалось, хотел вдохнуть весь дым за один раз.

– Не обманывай себя. Тем, кто готовится войти сюда, до лампочки твои книги, культурное наследие и культбригады. Им ни к чему, чтобы люди читали, писали, складывали и вычитали. Им нужно покорное стадо, которое верит их лозунгам, не задает вопросов и безоговорочно выполняет приказы. Единственная культура, которая им понятна, – это культура оружия, формы – синих рубашек и красных беретов, да еще богомолок и старых дев, целующих пропахшие ладаном, воском и пóтом сутаны. Они отправят ко всем чертям и тебя, и меня, и всех, кто думает не так, как они. Если ты ждешь от них, что они станут разбираться, кто хороший, а кто плохой, – забудь. Для них мы все – красный мусор, отбросы, которые следует уничтожать. Вспомни, что говорил этот козел Франко: если нужно будет расстрелять половину Испании, значит, мы расстреляем половину Испании. И именно так они и поступали всю войну в каждом захваченном ими городе. Никаких расспросов: если ты не ярый сторонник Франко и его армии, Фаланги, церкви и крестового похода против марксизма – в расход! – он сплюнул в сторону табачную крошку, прилипшую к губе. – Мы в дерьме. С нами покончено. Столько усилий, столько плакатов «ВРАГ НЕ ПРОЙДЕТ!»… Куда не пройдет? Уже скоро, сам увидишь, все закончится, сколько бы власти ни твердили об обратном. Члены правительства сбегут первыми, как крысы, попрячутся, чтобы им не отстрелили задницы. Чертовы трусы… Поговаривают, что они уже согласились сдать Мадрид. Кто знает, может, и так.

Артуро смотрел на него, полуприкрыв глаза. Дешевая сигаретка разваливалась у него между пальцев. Во рту стоял горький привкус. В первый раз, когда он попробовал этот табак, его чуть не стошнило, но потом он привык. Главное – эта дрянь отбивала аппетит. По радио закончили передавать обращение Касадо и поставили какого-то крикливо-визгливого куплетиста.

– Ну а ты? У тебя же есть заграничный паспорт. Почему ты не бежишь из этого ада?

Драко опустил глаза в пол. Ему не хотелось, чтобы взгляд его выдал.

– С начала года я пытаюсь выправить себе бумаги, чтобы перебраться во Францию, но после сдачи Барселоны оформление документов встало, если им, конечно, вообще кто-то занимался. Говорят, военные продвигаются марш-бросками, чтобы быстрее выйти к границе. Да и помощи со стороны французов почти никакой.

– Франция не замедлит признать бургосское правительство, вот увидишь.

– Не удивлюсь, если так и будет. А значит, мы станем изгоями. Насколько я понимаю, уже сейчас огромная волна беженцев идет во Францию пешком, а националисты наступают им на пятки. Дела там, должно быть, очень неважные. Ты знаешь, что Сальве удалось выбраться? – Артуро кивнул головой. Драко уже говорил ему об этом. – Несколько дней назад я получил от него письмо с диппочтой чилийского посольства. Он пишет, что французы обращаются с ними очень плохо, разлучают семьи после перехода границы и держат всех в отвратительных условиях в загонах прямо на пляже под открытым небом, как животных. Люди мучаются от голода и холода.

– Уж лучше умереть в своей стране, чем просить милостыни у лягушатников.

– Может, ты и прав, но у тебя все по-другому: у тебя есть Тереса.

– А она здесь при чем?

– Ты рисковал головой ради ее брата Марио, а он, насколько я знаю, стал серьезной шишкой в Фаланге. Говорят, что в Бургосе он на очень хорошем счету.

– Одному дьяволу ведомо, что творится у него в голове после всего, через что он прошел.

– Ты спас ему жизнь, Артуро. Нужно быть настоящим ублюдком, чтобы забыть про такое. Этот парень уже года три как кормил бы червей, если бы ты не вступился за него в июле тридцать шестого года.

– Война многих заставила забыть, что такое совесть.

Драко вмял окурок в пепельницу, надавив так сильно, что тот лопнул.

– Ладно, товарищ. Мне пора.

– Мы еще увидимся?

– Разумеется, хотя бы даже и в аду, – Драко улыбнулся и положил руку на плечо Артуро. – Береги себя и не бросай писательство, говорят, что у тебя очень недурно выходит.

Оба через силу улыбнулись. Обнялись. Затем Драко молча, опустив голову, вышел. Он прощался с теми немногими друзьями, что еще оставались в Мадриде. Этой же ночью он планировал предпринять безумную попытку воспользоваться последней остававшейся у него возможностью – перейти линию фронта и выдать себя за дезертира, желающего присоединиться к националистам. Если ему удастся одурачить солдат, появится шанс сбежать. Он планировал двинуться к границе от подконтрольных националистам территорий прежде, чем франкисты установят его подлинную личность. Нужные бумаги у него были, оставалось только надеяться на удачу. Другие уже делали так и смогли обмануть судьбу. Правда, не все, и об этом Драко тоже знал. К своему глубокому сожалению, он ничего не мог рассказать Артуро. Его контакт, человек грубый, но дока в своем деле, с самого начала предупредил, что поможет только Драко и что никто не должен знать об их афере, а уж тем более его сопровождать, потому что это было слишком опасно для всех. Мысль об этом жгла Драко с каждым шагом: он оставлял позади друга, верного и благородного товарища, доказавшего за годы войны, что ему можно доверять с закрытыми глазами. Бросал его в умирающем городе, где таких, как Артуро, не ждало ничего хорошего. После сдачи Барселоны в Мадрид почти перестали поставлять чечевицу и хлеб. Не было вообще ничего. Люди страдали от голода и холода, но, что хуже всего, они устали от бесполезной, смертельной, нечеловеческой борьбы. Единственным оправданием, которое находил себе Драко, было то, что семья Тересы должна была помочь Артуро. В конце концов, все они остались в живых только благодаря ему. В первые месяцы войны он не раз рисковал собой ради них.

Артуро сидел в изножье кровати, глядя на окурок, который уже почти невозможно было взять в губы. Он поднял подбородок к потолку, втянул воздух, почувствовав, как обжигает огнем кончики пальцев, и бросил окурок на высохшую землю цветочного горшка, служившего ему пепельницей. В последние недели он много думал о том, чтобы бежать во Францию, но видел тому немало препятствий. Прежде всего,