Три раны - Палома Санчес-Гарника

Мигель с нежностью посмотрел на него.

– Я же сказал, ты хороший друг, – он поднес чашку ко рту, отхлебнул чаю и, скривившись, поставил ее на место. – Мне сложно свыкнуться со смертью Федерико. Как получилось, что мы навсегда потеряли великого гения? Что какие-то подонки, которым взбрело в голову застрелить его, лишили человечество его стихов и пьес. Чертова буржуазная пена… – он горько улыбнулся. – Ты слышал, что фашисты поставили «Дом Бернарды Альбы»?

– Неудивительно, у него были друзья среди фашистов.

– Это ложь, Артуро. Не верь слухам, Лорка был из наших, – он на мгновение умолк и задумался. – Теперь они хотят украсть у нас еще и наших интеллектуалов.

– Пусть лучше изучают творчество Федерико, чем уничтожают его. Хоть чему-то научатся.

– Они просто хотят казаться просвещенными, но куда им.

– Мне все равно, кто использует его творчество, главное – чтобы люди знали о нем, чтили его и распространяли. Творчество Лорки и подобных ему мастеров не принадлежит никому, оно универсально. Говоря обратное, мы можем навредить ему гораздо больше, чем его гонители.

– Черт подери, Артуро, не сравнивай меня с ними! Они же варвары, не способные сложить два и два. Они понимают только твердую руку и умеют лишь притеснять слабых.

– С этим не поспоришь, Мигель, но пусть уж лучше смотрят и обсуждают творчество Лорки, чем кого-то еще.

Мигель покачал головой и уставился в полупустую чашку.

– Чертова война, – тихо пробормотал он. – Нас заклеймили огнем и кровью, как последний скот.

– Мы вместе с ними разорвали эту страну в клочья и обрекли на долгие годы страданий.

– У меня нет ничего общего с этим фашистским сбродом.

– Сброда хватает по обе стороны, – негромко пробормотал Артуро и бросил взгляд на посетителей кафе, кучковавшихся вокруг.

Мигель удивленно поднял брови.

– Ты еще начни их защищать…

– Да что ты, Мигель, как я могу их защищать? Я что, по-твоему, сумасшедший? Просто дело в том, что в нашей нетерпимой стране ты всегда должен выбирать, с кем ты, не можешь оставаться в стороне, быть мягким, как ты говоришь. Я видел столько смертей несчастных, ни в чем неповинных людей, столько страданий, столько ужасов… столько жертв, и все ради чего?

– Ради свободы, нашей свободы, Артуро, – Мигель замолк и посмотрел ему в глаза. – Что с тобой происходит? Ты не хуже меня знаешь, что, если мы не раздавим фашизм, они уничтожат нас, как крыс.

Артуро пожевал губы и покачал головой, глядя на желтоватый чай на дне своей чашки. Он чувствовал себя разбитым, слабым, уязвимым и мягким, как говорил Мигель. Он не боялся, но чувствовал, что раны войны будут заживать долго, сменится не одно поколение.

– Оставим эту тему, Мигель. Я устал, скажу больше, чувствую себя разбитым.

– И голодным, а голод первым делом убивает разум, – Мигель сделал паузу и продолжил уже более спокойным голосом: – Ну а ты? Что ты собираешься делать?

– Мне некуда бежать. К тому же вести от тех, кому удалось ускользнуть, не слишком вдохновляющие.

– По-всякому бывает, знаешь ли. И среди наших тоже есть классовая разница. Все те, для кого война была своего рода belle époque[40], кто ел и спал, как маркизы, смылись, стоило им увидеть уши волка. Они уезжали не как те, что бегут сейчас, какое там, их ждали самолеты и вагоны первого класса, их встречали как героев нашего дела. Сукины дети, – прошипел он, глядя в пустоту. – Слуги родины… Сволочи, вот они кто, бессовестная и аморальная дрянь, примазавшаяся к коммунистам!

Альберто знал о расхождении во взглядах между его другом и некоторыми членами Альянса антифашистской интеллигенции и о его жарких спорах (свидетелем которых был и он сам) с Альберти и его женой Марией Тересой Леон о том, насколько по-разному приходилось выживать людям во время войны. Он лаконично улыбнулся.

– У них есть слава, – задумчиво ответил Артуро, – их творчество знают по всему миру, множество стран с радостью примет их, прекрасно понимая, что заполучат таким образом лучших интеллектуалов, которых породила наша растерзанная родина. Но посредственному писателю никто убежища не даст.

– Немного терпения, и весь мир ляжет к твоим ногам.

Артуро посмотрел на Мигеля и грустно хмыкнул.

– Терпение понадобится нам всем, а к ногам моим никто не ляжет, потому что я сдаюсь. У меня нет таланта, Мигель. Я не гожусь для этой работы. Я обычный пролетарий от литературы.

– Не будь слишком строг к себе. Поверь мне, веди себя достойно, и твой час придет. Нужно только сделать себе имя в этом сложном, классово разделенном мире, и твое творчество принесет тебе почести и славу. Посмотри на меня. Что с того, что меня клеймят пастухом, бедным и бесприютным поэтом? Именно этот образ открыл мне двери в круг заносчивых и замшелых мадридских интеллектуалов, снизошедших до меня в припадке литературной псевдоблаготворительности, но на деле оказалось, что я лучше многих из них. И увидев это, они не смогли поступить иначе, кроме как склониться перед моим творчеством. Ну и пускай меня называют пастухом, я действительно пас овец. Да, у меня нет их образования, их возможностей, но есть мой талант, и я работал, пока не добился признания тех, кто когда-то игнорировал и презирал меня. Я всегда знал, что это мое предназначение, то, что дано мне изначально и чего нельзя отнять. Ты будешь писать хорошие книги, тебе просто нужно немного времени. А пока получай удовольствие от самого процесса.

Артуро улыбнулся.

– Может, ты и прав, – он немного помолчал и на лице его появилась благодарная улыбка. – Как бы то ни было, я остаюсь в Мадриде. Не хочу оставлять Тересу одну.

– Пусть уезжает с тобой.

– Ты же ее знаешь, она упряма, как осел. Твердит, что ее семья, ставшая теперь фалангистской до мозга костей, меня защитит.

– Ты же понимаешь, что они этого не сделают.

Артуро поднял глаза и постарался, чтобы его слова звучали как можно тверже.

– Они мне должны. Я помог им. Благодаря мне они остались в живых.

Мигель вяло улыбнулся. Отхлебнул еще глоток сладкого травяного чая.

– У этих людей нет сердца. Будь осторожен, Артуро, война научила людей только мстить и ненавидеть, в них не осталось места для сочувствия.

– Может быть, Мигель. Иногда мне кажется, что все это уже не важно, – он замолчал и помешал отвар ложечкой. Потом поднял глаза и спросил: – Как Хосефина и малыш?

– Более или менее, – ответил Мигель, пожимая плечами. – Страдают от тоски и голода, как обычно. Боль от смерти моего малыша не уходит, Артуро, не уходит… Она