Три раны - Палома Санчес-Гарника

пассажирками, фалангист завел двигатель, и они двинулись в дорогу. Водитель оказался симпатичным, воспитанным, галантным и очень привлекательным парнем: выдубленная солнцем и ветром кожа, густые черные напомаженные волосы, мускулистые крепкие руки, мощная жилистая шея, большой кадык, ходивший вверх и вниз. Он был интересный и сильный. Машина ехала медленно, приходилось продираться сквозь толпу. Шесть раз их останавливали для проверки документов, но стоило водителю предъявить свои бумаги, как проверяющие вставали по стойке смирно, щелкали каблуками и выбрасывали руку в римском салюте. Затем отдавали ему честь и услужливо пропускали автомобиль.

Дорога оказалась забита грузовиками, легковыми машинами и пехотой различных полков: на своем пути они видели африканцев в их непривычных одеждах, фалангистов, саперов. Всем им не терпелось триумфально войти в Мадрид. Видели они и тех, кто в отчаянии, плескавшемся на дне испуганных глаз, бежал из города в неизвестность.

Хорхе показал им на вереницу стоявших на обочине грузовиков с провизией, приготовленной для раздачи населению.

– А нас уверяли, что все это ложь, – сказала Тереса, пригнув голову, чтобы лучше видеть, что происходит за окном.

– Франко никогда не врет, – убежденно ответил водитель. – Голод, нищета и вся та мерзость, которую Республика и ее защитники насаждали по всей стране, закончились. Отныне наш каудильо будет править Испанией твердой рукой и разберется с ордами красных, причинивших испанскому народу столько боли и страданий.

Эти слова заставили Мерседес сжаться. Тон Хорхе Велы и выражение лица, на котором только что сверкала беспечная улыбка, – все изменилось. Он посуровел, посерьезнел, мышцы на шее и на руках, крепко державших руль, напряглись, словно налившись яростью. А Тереса не заметила этой перемены или не придала ей значения и продолжила рассматривать в окне вереницу синих рубашек, красных беретов, блестящих портупей, заколотых на груди плащей, начищенных сапог и гладко выбритых, сытых, улыбающихся лиц. Вот уже много месяцев ее представления о счастье сводились к этому дню, когда одни уйдут навсегда, уступив место другим. Она была пьяна от переполнявшего ее восторга. Мерседес же удивлялась тому, как война изменила образ мысли людей, их суждения о прошлом, их видение настоящего и их планы на будущее. С одной стороны, всем и каждому повсюду виделись призраки и злодеи, повинные во всем дурном, что только происходит в мире, в том числе и в тех зверствах, которые люди творили своими руками. С другой, многие внезапно ослепли и перестали замечать то, против чего следовало бы протестовать, стараясь не лезть в дела, которые, по их словам, их не касались. На самом деле, эти люди просто предпочитали отворачиваться, когда у них под носом творились самые страшные несправедливости, только бы самим не стать их жертвой.

Через час с небольшим они наконец-то добрались до Мостолеса. Мерседес очень нервничала. Машина углубилась в пустынные и на вид совершенно заброшенные улицы и, следуя указаниям Мерседес, направилась к ее дому. Водитель и пассажирки почти не говорили, стараясь не пропустить нужный поворот направо или налево. Некоторые дома лежали в руинах, что было неудивительно: перед тем как националисты вошли сюда в ноябре 1936-го, село бомбили. Картина была все та же: шрамы войны, привычные глазу разрушения и смерть. На углу своей улицы Мерседес попросила остановиться. Машина плавно затормозила. Тереса и Мерседес, не выходя из машины, неподвижно и молча уставились вперед, в лобовое стекло, словно не веря своим глазам. Хорхе повернулся к ним. Увидев выражение их лиц и направленный вперед взгляд, он нервно дернулся и тоже посмотрел в ту сторону. У одного из домов по центру улицы обвалилась крыша. Фасад остался целым, но было видно, что внутри все разрушено.

– Это твой дом?

Мерседес едва заметно кивнула. Ее подбородок дрожал. Хорхе открыл дверцу и вышел из машины.

– Это шрамы борьбы не на жизнь, а на смерть за возвращение свободы. У нас впереди много работы, чтобы поднять Испанию с колен, сделать ее свободнее и величественнее!

Голос Хорхе звучал гулко и далеко, слух Мерседес словно приглушал все звуки, оберегая ее. Девушка растерянно вышла из машины. Ей даже в голову не приходило, что ее дом может пострадать от бомбежек. Обыкновенный сельский дом, ничего подозрительного, ничего опасного. Кому понадобилось превращать его в развалины? Мысль о том, что снаряды и бомбы всегда попадают в других, была частью защитного механизма, не дававшего страху одолеть рассудок и заблокировать инстинкт выживания. Ее организм освоил эту хитрость после бессчетного количества часов, наполненных переживаниями, бесконечного страха перед громкими звуками, сначала это были сирены, а затем разрывы бомб, заставлявшие дрожать стены и трескаться потолок, превращая внешне надежное укрытие в могилу. В первые дни они каждый раз в ужасе мчались в убежище, но со временем стали спокойно перемещаться под бомбами. Приходилось выбирать между риском быть похороненным заживо в убежище или погибнуть от разрыва бомбы. Наконец наступил момент, когда они перестали выходить из дома, услышав сирены, и, не обращая внимания на далекие и близкие взрывы, продолжали жить обычной жизнью. Разговаривали себе вполголоса и гадали, достанет или не достанет их на этот раз бомба или снаряд. И так до тех пор, пока очередная сирена не возвестит, что опасность на время миновала.

Внезапно Мерседес разом осознала все, что отняла у нее война: мать, ребенка, дом. Ее семейный очаг погиб в абсурдной борьбе, к которой она не имела никакого отношения. Отчаяние сдавило грудь, ее захлестнул страх, что она может никогда больше не увидеть Андреса, не почувствовать его объятий, не прикоснуться к нему.

Тереса вышла из машины, подошла к Мерседес и погладила по плечу, пытаясь утешить.

– Что думаешь делать теперь?

Вопрос звучал наивно. Жить Мерседес было негде, а значит, возвращение домой пока значительно усложнялось.

– Не знаю… – Слезы полились у нее из глаз, но она сглотнула слюну и сдержала плач. – Я ничего не знаю… И ничего не понимаю…

Медленно, опираясь на Тересу, Мерседес подошла к порогу своего дома. Выбитая дверь лежала в стороне. Внутри все представляло собой гору мусора из досок и балок чердачного перекрытия. Через отверстие в крыше, как через кровоточащую рану, просачивалось голубое весеннее небо. Мерседес шагнула вперед, намереваясь войти в дом.

– Лучше не делай этого, – остановил ее Хорхе. – Это может быть опасно.

Мерседес остановилась и повернулась к нему.

– Но там все мои вещи, посуда… Все, что осталось от матери и отца.

– Забудь, – ответил тот, подходя ближе, засунув руки в карманы. – Ты ничего там не найдешь. Скорее всего, все уже разграбили, – он умолк на мгновение и заглянул в дверь, как бы оценивая