Три раны - Палома Санчес-Гарника

светило ничего хорошего, хотя за всю войну он не сделал ни одного выстрела. Как и многие другие испанцы, он вступил в профсоюз работников образования. Без этого находить пропитание, работать и выживать в Мадриде, находившемся в осаде с 1936 года, было попросту невозможно. Помимо этого, он был членом объединения трудящихся при одном из министерств Республики. Согласно закону «О политической ответственности», этого уже было достаточно, чтобы подвергнуть его как минимум чистке. Он думал над тем, чтобы бежать, но не знал, куда и не располагал для этого средствами. Вернуться в родную деревню было невозможно, она с самого начала войны находилась под националистами и шансов столкнуться с доносом со стороны соседей было больше, чем в городе. Поэтому он решил остаться в надежде, что ручьи крови не превратятся в реки и что новые власти с уважением отнесутся к труду скромного преподавателя, который провел всю войну, обучая чтению, письму, сложению и вычитанию детей в возрасте до десяти лет.

Положение доньи Матильды сильно осложнилось в январе 1937 года, когда правительство особым декретом обязало все гостевые дома завести журнал постояльцев и указывать в нем их личные данные и регистрировать прибытие и убытие. В то время она еще укрывала у себя деверя-священника и сопровождавших его Фелису и Дори. Ситуация постепенно сделалась невыносимой и опасной для всех, и они связались с «Синей помощью» и через них запросили убежища в чилийском посольстве. Летом 1937 года священника и монашек эвакуировали во Францию. К ним прибилась Хулия Креспо, оставшаяся без работы после того, как хозяйка рыбной лавки бесследно исчезла в конце 1936 года. Все четверо нашли себе место: дон Авелино, деверь доньи Матильды, осел при приходе на задворках Тулузы, где его приютил знакомый священник. Монашки поселились в доме призрения при границе – там предоставляли кров всем, кто, как они, бежали от верной смерти. А Хулита познакомилась с французским дельцом, сколотившим небольшое состояние, и вышла за него замуж. Каждый месяц тайком от мужа она посылала в пансион деньги и продукты. Благодаря этой помощи и тому, что Артуро привозил в Мадрид, возвращаясь с фронта, смогли избежать голодной смерти донья Матильда, Лела, Маура и дон Иполито, оставшийся без средств к существованию с момента ареста газеты и не заплативший с тех пор донье Матильде ни единой песеты. Дон Сатурнино, в свою очередь, скрепя сердце отдавал донье Матильде практически всю свою скромную зарплату на еду и на мыло (единственную «роскошь», которую позволяли себе жильцы пансиона, когда оно появлялось в магазинах).

Тереса и Мерседес выпили по чашке дымящегося цикория и вышли на улицу. Они собирались поехать в Мостолес при первой возможности, несмотря на предупреждения Артуро. Мерседес испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, она хотела вернуться домой, с другой – боялась этого: все так изменилось, стало таким непохожим на то, что было раньше. Ее мать умерла, и теперь Мерседес носила ей цветы к братской могиле на Восточном кладбище. Она ничего не знала про Андреса, от которого по-прежнему не было никаких вестей. Но больше всего ее терзали мысли о ребенке. И хотя ей сказали, что он умер, Мерседес до сих пор чувствовала его внутри. Единственным, что поддерживало в ней стремление бороться во все эти месяцы страха и нищеты, была надежда вновь встретиться с Андресом и вернуться к жизни, полетевшей вверх тормашками летом 1936 года.

Толпу охватила эйфория, буквально висевшая в воздухе. Дети, женщины и старики приветствовали мужчин, заходивших в Мадрид с севера и заполнявших собой широкий бульвар Кастельяна. Кто-то шел пешком, другие ехали на грузовиках. Войска двигались плотно, руки подняты в римском салюте. Над их головами то и дело раздавалось: «Да здравствует Франко!», «Да здравствует Испания!». Кто-то пел «Лицом к солнцу»[41], кто-то – «Песнь легионера»[42]. Лица солдат светились от столь долгожданного и, казалось, обретенного счастья. Они с трудом прокладывали себе дорогу сквозь толпу, которая следовала за колоннами, повторяя торжественные крики и лозунги и приветствуя мужественных улыбающихся воинов. Во многих окнах был вывешен флаг националистов (двухцветный, красно-желтый. Республиканские триколоры[43] внезапно исчезли). Люди словно только и ждали подходящего момента, чтобы их вывесить: манильские шали, навесы, шитые золотом покрывала, все шло в ход, чтобы продемонстрировать бескрайнюю радость измученных горожан, заждавшихся своих освободителей.

Тереса снова заразилась энтузиазмом окружавшей ее толпы. Девушки шли, держась за руки, чтобы не потеряться в толчее. Мерседес смотрела на происходящее удивленно, боязливо, не веря, что все закончилось. Да, думала она, на смену войне пришел долгожданный мир, но мир отравленный. Слишком много было ненависти, слишком много страха, слишком много потерь, слишком много пропавших без вести.

Когда они дошли до площади Сибелес, воодушевление толпы достигло своего пика. Река людей, текшая по Гран-Виа, сливалась здесь с потоком, спускавшимся по Кастельяне от старого ипподрома. С грузовиков, забитых националистами, спрыгивали солдаты, завернутые в флаги, гремели лозунги и вздымались руки, словно пытавшиеся коснуться солнца. Народ вскидывал руки в римском салюте и кричал здравицы Франко и Испании.

Неподалеку, стоя у легковой машины, болтала затянутая с головы до ног в военную форму группа фалангистов. Когда девушки прошли мимо них, те встрепенулись и засыпали их комплиментами. Не раздумывая, Тереса схватила Мерседес за руку и направилась к ним. Солдаты, завидев, что девушки возвращаются, заулыбались и приосанились.

– Как дела, красотки?

– Вы не знаете, как можно добраться до Мостолеса? – прямо спросила их Тереса.

– А зачем тебе в Мостолес? – поинтересовался самый высокий из группы, шагнув вперед с залихватским видом и широко улыбнувшись.

– Моя подруга оттуда. Ей нужно узнать, что с ее домом и не вернулся ли ее муж. Красные арестовали его летом 1936-го, и мы до сих пор ничего о нем не знаем.

Солдат заинтересованно посмотрел на Мерседес.

– Не волнуйся за своего мужа, мы найдем его, и ему воздастся за страдания, причиненные марксистскими свиньями!

– Я даже не знаю… – пробормотала Мерседес с глазами, полными слез, – жив он или мертв.

– Вот что, если хотите, я могу отвезти вас в Мостолес, но к вечеру я должен быть в Мадриде.

Тереса и Мерседес переглянулись и улыбнулись.

– Ты правда это сделаешь? – спросили они его почти одновременно.

Фалангист шагнул в сторону, открыл дверцу машины и жестом предложил им сесть. Остальные принялись зубоскалить над товарищем. Девушки согласились без колебаний. Сев в машину, они нервно схватили друг дружку за руки. Молодой солдат сел за руль и, глядя на них в зеркало заднего вида, сказал:

– Меня зовут Хорхе Вела. А вас, красавицы?

Познакомившись со своими