Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Теперь у тебя есть Манолильо, он сделает тебя счастливым.

– Уже делает, спору нет. Но одно другого не отменяет, и страх, что умрет и Манолильо, гложет меня изнутри.

Артуро попытался сменить тему. Он знал, что смерть первого сына Мигеля полгода назад и рождение второго несколько недель назад наполнили его друга противоречивыми, несовместимыми чувствами, что не могло не сказаться на его и без того хрупком душевном равновесии.

– Писал что-нибудь в последнее время?

Мигель улыбнулся и осушил до дна свою чашку чая. Потом засунул руку в карман куртки, достал оттуда небольшую записную книжку в обложке из серого картона и передал Артуро. Тот открыл ее и пролистал. Внутри были стихи, написанные карандашом, исчерканные и пестревшие правками рабочие версии.

– Там еще много предстоит поработать, но поэзия – единственное, что помогает мне мириться со всем этим дерьмом, – пояснил он другу, пока тот смотрел самые законченные стихи. – Я пишу мертвому сыну, живому сыну, жене и этой проклятой войне, которая нанесла нам столько ран. Хотя иногда у меня заканчиваются и силы, и желание писать. А может, просто мозг у меня усыхает… На фоне всего происходящего, это бы меня не удивило.

– Выглядит здорово, – Артуро вернул ему книжку. – А что с твоим «Человеком на страже»? В нашу последнюю встречу ты сказал, что книжку совсем скоро опубликуют.

– Месяц назад я был в типографии в Валенсии и отсматривал варианты обложки.

– Уверен, книгу ждет успех.

– Не знаю, Артуро, не знаю… Война заканчивается, и не слишком хорошо для всех нас.

Они снова погрузились в задумчивое молчание посреди многоголосого гомона.

– Слышал про Францию? – спросил Артуро, чтобы нарушить неудобную паузу. – Они признали бургосское правительство. Сукины дети! Они предали нас.

– Нас предали все, в том числе и наши. Поэтому-то мы и проиграем эту войну.

Мигель допил сладкий сахарный сироп со дна опустевшей чашки, бросил туда ложку и посмотрел на наручные часы, подаренные на свадьбу его другом Висенте Алейсандре.

– Мне пора.

Они встали и вышли на улицу. Было очень холодно, слишком холодно для марта. Неподалеку были слышны винтовочные выстрелы и тяжелое уханье пулеметов.

– Если решишь уехать из Мадрида, пиши мне в пансион. Я пока что никуда оттуда не собираюсь.

– Обязательно напишу. Береги себя, Артуро, и не доверяй даже собственной тени. А главное, не сравнивай меня с фашистами, иначе я тебе кишки вырву.

Они крепко обнялись. Артуро напрягся, пытаясь сдержать переполнявшие его через край эмоции и проглотить ком в горле.

– В последнее время я только и делаю, что прощаюсь с друзьями.

– Мы еще увидимся, – сказал Мигель.

– Надеюсь. Удачи!

– В свете происходящего, она нам понадобится.

Глава 27

На дворе был последний вторник марта, в воздухе уже веяло весенним теплом. Но утро выдалось туманным и холодным. Артуро чувствовал себя больным и вялым, ему казалось, что у него внутри навсегда поселился ледяной ветер, который без конца задувал в последние дни. Сидя в кресле и завернувшись в теплое одеяло, принесенное ему доньей Матильдой, он слушал, как гудит улица. Вот уже несколько часов, как весь город окутала странная атмосфера: с трудом сдерживаемая эйфория одних смешивалась с животным страхом других. Все, уже не скрываясь, говорили о Франко и националистах. «Он покончит с бардаком, в котором мы живем, остановит голод и вернет, наконец, все на свои места!» – с жаром вещал дон Иполито. Донья Матильда молчала, но в глубине души хотела, чтобы кошмар, затянувшийся почти на три года, так или иначе закончился. «Это длится слишком долго, – думала она про себя. – Пусть уже, наконец, победит хоть кто-нибудь». Артуро сбросил одеяло и поднялся, чувствуя себя разбитым, словно в лихорадке. Высунувшись на балкон, он увидел отражение того, что происходило внутри пансиона. Одни были веселы, улыбались и сгорали от нетерпения, но до поры благоразумно сдерживали себя. Другие – и мужчины, и женщины – отводили глаза, вжимали голову в плечи и шли быстро, стараясь добраться до безопасного места, не вызвав лишних подозрений.

Покой пансиона нарушила трель дверного звонка. Было слышно, как Кандида, шаркая, идет открывать. Через мгновение служанка постучала в комнату Артуро.

– Это сеньорита Тереса и Мерседес.

Он вышел в коридор. Тереса бросилась к нему и обняла, не скрывая своей радости.

– А мы за тобой, Артуро!

– И куда вы хотите пойти?

– На улицу. Грузовики с солдатами-националистами уже въезжают в город по Кастельяне. Народ празднует. Все закончилось! Война закончилась!

Мерседес благоразумно стояла в стороне. Артуро поздоровался с ней, дотронувшись до плеча. Его сдержанность резко контрастировала с возбуждением Тересы.

– Я сказала Мерседес, что мы сегодня же поедем в Мостолес.

Артуро хмуро посмотрел на нее.

– Не торопись, Тереса. Выжди немного, чтобы посмотреть, как пойдут дела. Сейчас ничему нельзя верить.

– Волноваться не о чем. У нас вести от Марио, – ее глаза распахнулись так, что, казалось, выскочат из орбит, улыбка растянулась еще больше, не вмещая всю ее радость. – Они с близнецами вот-вот будут дома. Я уже предупредила родителей, чтобы они готовились возвращаться.

Артуро не разделял энтузиазма Тересы, у него не было сил даже, чтобы просто улыбнуться. Он устало вздохнул.

– Не знаю, Тереса…

– Война закончилась, Артуро. Пойдем на улицу, погода отличная…

– Я не очень хорошо себя чувствую, – оборвал он ее, качая головой. Затем поднял руку к шее. – И горло болит. Я лучше посижу дома.

Улыбка Тересы застыла. Она перевела взгляд с Артуро на Мерседес.

Подошла Кандида с подносом, заставленным чашками.

– Глоточек цикория? Хорошего, не подумайте ничего такого.

Донья Матильда встретила их в гостиной спокойной улыбкой. Рядом с ней сидели Мануэла (превратившаяся в высокую тощую девушку), ее бабушка Маура и дон Сатурнино. Не хватало только дона Иполито, который вышел на улицу, едва услышав крики о том, что войска Франко уже входят в Мадрид. Они с Тересой единственные радовались торжественному приходу долгожданного славного мира. Остальные воспринимали итоги войны несколько иначе. Дон Сатурнино был очень обеспокоен. С самого начала войны школу, в которой он вел занятия, превратили в казармы. И все же, несмотря на бомбежки, голод и резкое увеличение числа сирот, он продолжал вести занятия, во многом благодаря усилиям Министерства просвещения, делавшего все, чтобы не лишать детей возможности учиться. Школы организовывались в частных квартирах, заброшенных зданиях и особняках, в любом помещении, способном относительно безопасно вместить много детей школьного возраста. После победы националистов и поражения республиканцев дон Сатурнино боялся за свою судьбу. Судя по всем признакам, таким, как он, не