Три раны - Палома Санчес-Гарника

предупреждения оторвали от комфортной работы в Валенсии и направили в Кубас-де-ла-Сагра под Толедо, где они и встретились. Там они возводили укрепления на пути неудержимо продвигавшихся вперед мятежников. Через несколько недель после знакомства обоих направили на фронт в окрестностях Мадрида, где, впрочем, их оружием оставались кирка и лопата, а не винтовка. Но по-настоящему неразлучными они сделались в ноябре того же года, когда Артуро был ранен в плечо. Мигель, рискуя собственной жизнью, взвалил его на спину и вынес с линии огня. Они бесконечно долго говорили при свете свечи во время скучных ночных дежурств, вместе боролись с холодом, жарой, голодом, пулями и бомбами и страстно желали отстоять дело, которое считали правым, и избежать черной тени смерти. Общий быт и воспоминания связали их крепкими узами дружбы. Мигель даже пригласил его на гражданское бракосочетание с Хосефиной к себе домой в Ориуэлу в марте 1937 года. Они оба не любили оружия, но при этом считали нужным внести свой вклад в республиканское дело. Мигель приложил все усилия, чтобы Артуро принял участие во Втором конгрессе писателей-антифашистов в Валенсии и даже хлопотал, чтобы он сопровождал его во время поездки в Москву. И хотя добиться этого не удалось, Артуро остался глубоко благодарен ему и впечатлен тем, какие надежды поэт возлагал на его персону. К тому моменту Мигель Эрнандес уже обзавелся определенным авторитетом в литературных кругах и благодаря этой славе и потребности республиканского ополчения в людях, способных поднимать пламенным словом солдатский дух и поддерживать республиканскую доктрину, смог выбраться из саперного корпуса и получить назначение на должность начальника Департамента культуры. За ним (подобно тени) последовал и Артуро. Оба занялись культурной деятельностью: печатали газеты, собирали библиотеки, распределяли прессу среди солдат. Со временем Мигель превратился в политического комиссара. Эта должность обеспечила ему солидное жалованье и мощный рычаг для ведения политической агитации и пропаганды. Артуро по-прежнему оставался при нем.

– Я уж думал… – нерешительно пробормотал Артуро. – Я в последнее время много вспоминал о тебе, ну, из-за всего этого с коммунистами, и уже боялся, что с тобой что-то случилось.

– Пронесло, по крайней мере пока.

Порыв холодного ветра заставил обоих задрожать.

– Позволь пригласить тебя на ромашковый чай, – предложил Артуро. – Я знаю одно место, где его подают с сахаром.

Бар «Агунья» открывался, когда ему было что предложить своим клиентам. Война далась ему с трудом, но и посетители становились все менее прихотливыми. В тот день помещение бара оказалось забитым, в воздухе висел беловатый сигаретный дым и пар, вырывавшийся изо ртов собравшихся. Людские тела, завернутые в какие-то тряпки и старые драные пальто (из-под которых у многих торчали пожелтевшие газетные листы, дополнительная защита от холода), давали ощущение тепла, отгонявшее на время ледяной холод бесконечной агонизирующей зимы. Работая локтями, они пробились вглубь заведения и сели за столик, из-за которого как раз перед ними встали двое.

– Где ты сейчас? – спросил Артуро, после того как они устроились на стульях и заказали официанту две чашки горячего ромашкового чая.

– Несколько дней был у Виктора, скульптора, в типографии на улице Гарсиласо, намерзся и намучился от голода. Последние два дня – дома у Коссио. С учетом обстоятельств, это самое безопасное место. Они с Алейсандре говорят, чтобы я уезжал из Испании, но я хочу вернуться в Кош с Хосефиной и ребенком. Там я буду в безопасности. Не думаю, что кто-то настолько меня не любит, чтобы на меня донести.

– Будь осторожен, Мигель, дела у нас у всех сейчас неважные, но у тех, кто носит коммунистический партбилет, как ты, они совсем плохи, – Артуро прищелкнул языком с растерянным выражением на лице. – Мы сами убиваем друг друга… У националистов, должно быть, животики лопаются от смеха, когда они на это смотрят.

– Можешь мне не рассказывать. Я даже не знаю, от кого прятаться, кто сейчас друг, а кто враг. Я только что из посольства Чили. Там сейчас хаос. Теперь наши просят у них убежища. Я разговаривал с Морлой о возможности укрыться у них, на всякий случай, но, поскольку там сейчас полно фашистов, которые пока не отваживаются выйти на улицу, он не может гарантировать мне безопасности.

– Неудивительно, хотя их победа и наше поражение все ближе.

– Как стремительно все меняется, – пробормотал поэт.

– Тебе нужно уехать из Испании хотя бы на время, посмотреть, как будет развиваться ситуация. Прислушайся к словам Коссио. Уверен, что кто-нибудь из друзей поможет тебе подыскать хорошее место.

– Меня никто не посмеет тронуть. Они и так уже наломали дров с Лоркой.

– Если они выиграют эту войну, то смогут делать все, что только захотят.

– Неруда говорит, что в Чили меня примут с распростертыми объятиями, но что мне делать в Чили?

– Жить. Разве этого мало? Даже не думай, Мигель, уезжай сейчас, пока еще можешь.

– В этом-то вся проблема, Артуро, что не могу. Морла сказал, что мой заграничный паспорт готов, но я боюсь идти за ним. Судя по тому, как обстоят дела со всем, что хоть как-то связано с коммунистами, меня либо бросят за решетку, либо пристрелят.

– У меня тоже нет паспорта, я даже не запрашивал его.

Артуро немного отклонился назад, чтобы официант поставил на стол чашки. Затем они с Мигелем обхватили горячий фаянс руками.

– Кроме того, я не хочу бежать из моей страны, – добавил Мигель, поднял взгляд и пристально посмотрел другу в глаза, словно желая убедиться, что тот внимательно слушает. – Если мы уедем, то превратимся в дезертиров. Это пугает меня больше, чем остаться.

– Я тоже так думаю, Мигель, но боюсь, что на какое-то время нам придется забыть о своих принципах и идеалах: речь идет о нашей жизни. Уже прозвучало «спасайся, кто может», и тех, кто не позаботится о себе, раздавят, вот увидишь. – Они помолчали, задумчиво опустив головы. Потом Артуро посмотрел на своего друга: – Ты должен уехать, Мигель. Твоя смерть ничем не поможет нашему общему делу. Хватит нам Лорки.

– Спасибо, что ставишь меня на одну доску с Федерико, – довольно ухмыльнулся Мигель. – Ты хороший друг.

– Испании ни к чему еще один мертвый поэт, герой или, того хуже, антигерой. Посмотри, как они обошлись с великим Унамуно.

– Он был слишком мягким, я тебе уже говорил.

Артуро скривился.

– Будь по-твоему, мы уже достаточно спорили об этом, – он пристально посмотрел на друга и ткнул в него указательным пальцем. – Всем нам нужна твоя поэзия, и ты не должен безрассудно рисковать собой и своим творчеством, которым мы так дорожим. Твой долг как высокоморального человека и патриота состоит