Даурия - Константин Федорович Седых

– Товарищи! Земляки мои дорогие! – обратился к ним Василий Андреевич. – Долго говорить я не могу и не буду. Почти все, что я хотел бы сказать вам, сказано товарищем Лазо. Партия большевиков и товарищ Ленин призывают всех рабочих и крестьян, всех трудовых казаков подняться на беззаветную борьбу во имя завоеванной народом свободы, на отечественную народную войну против иностранных захватчиков и их лакеев, вроде Гришки Семенова. Ононский кулак Семенов надеялся, что он подымет забайкальское казачество против советской власти. Он просчитался. К нему примкнули только караульские богатеи, из которых с грехом пополам удалось ему сколотить два казачьих полка четырехсотенного состава. Вы же, цвет трудового казачества наших станиц, дружно поднялись против белогвардейской контрреволюции вместе с рабочими Сибири и Дальнего Востока. И правильный выбор сделали вы, товарищи! Ваш путь к лучшей доле – вместе с народом, с большевиками, а не с жалкой кучкой офицерии и станичных мироедов. Не слушайте шептунов и семеновских подпевал, которые могут оказаться в ваших рядах! Скоро начнутся решающие бои. В этих боях вы должны показать себя отважными, преданными революции бойцами Красной гвардии трудового народа. В нашей борьбе мы не одиноки. К нам на помощь пришли рабочие всей Сибири и Дальнего Востока. Вместе с вами на Даурском фронте сражаются иркутяне и красноярцы, омцы и томичи, шахтеры Анжерки, Судженки и Сучана, владивостокские грузчики и матросы Тихоокеанского флота… Да здравствует казачья Красная гвардия! Освободим родное Забайкалье от контрреволюционной нечисти. Смерть черному атаману!

– Жизни не пожалеем, а с Гришкой Семеновым покончим! – первым отозвался Семен Забережный.

– Башку снесем япошкину атаману! – дружно подхватили фронтовики, а вслед за ними и весь полк громкими возгласами выразил готовность служить революционному красному знамени.

После митинга Василий Андреевич с Романом отошли от палаток в степь и сели на песчаный бугор у старой тарбаганьей норы. Помолчав, Василий Андреевич спросил:

– Ну как, привыкаешь к походной жизни, племяш? Настроение как?

– Ничего, хорошо.

– А как отец с матерью живут? Как дедушка, молодцом еще держится?

– Дедушка… стал сдавать, все прихварывает. А отец и мать ничего, здоровы.

– Письма от них получаешь?

– Одно получил недавно. Хвастается отец, что пофартило там ему. Хунхузов они ездили бить на китайскую сторону и поживились на этом деле.

– Вот как, – нахмурился Василий Андреевич. – С кем же это он там отличился?

– Об этом не пишет. Пишет только, как дело было. Хунхузы косяк угнали с нашего выгона, а они кинулись вдогонку и разделались с ними где-то на Хауле.

– Так, так… А как же ты на все это дело смотришь?

– Проучить хунхузов следовало. Худого я тут не вижу. Только вот если отец взаправду здорово поживился, – тогда плохо.

– А что же тут плохого? Он тогда тебя на самой богатой невесте женит, – с лукавыми искорками в глазах сказал Василий Андреевич.

– На богатых невест меня не позывает, я не жадный. Можешь меня не пытать. Я о другом думаю. Боюсь, как бы слова богачей для отца теперь не стали бы понятнее наших. Он и так переменился, когда нынче весной у мунгаловцев часть земли мостовцам отрезали. До этого он не очень держался за казацкое звание, а теперь, гляди, тоже бьет себя в грудь и говорит: «Были казаки и помрем ими».

– Вон ты куда заглядываешь, – без тени прежней иронии сказал Василий Андреевич. – Тревога у тебя разумная. Хорошо бы мне потолковать с твоим отцом вечерок-другой. Но раз на это пока нечего и надеяться, давай тогда письмо ему накатаем. Согласен?

– Ясно, что согласен. Уж если кого отец послушается, так это одного тебя.

– Ну, значит, договорились… А теперь вот о чем я хочу с тобой поговорить. Слышали мы с Сергеем по дороге сюда, что какие-то ухари из вашего полка каждый день семеновский бронепоезд дразнят, со смертью в жмурки играют. Ты, надеюсь, не из числа этих ухарей?

– Нет, – ответил, опуская глаза, Роман и смахнул веткой полыни червяка-землемера, который полз по носку его сапога.

– Тогда я рад за тебя. Мне не по душе такая храбрость Это забава, а не подвиг. Гарцуют под шрапнелью люди, которым хочется пощекотать свои нервы, порисоваться перед другими. А ведь мы пошли на войну не за тем. Как сам-то ты думаешь?

– Да вот так же и думаю, – буркнул себе под нос Роман.

Василий Андреевич пристально посмотрел на него и продолжал:

– Не смерти нам надо искать на войне, а победы. Боюсь, что эти сорви-головы не понимают, за что они воюют. За жизнь воюют, за такую жизнь, о которой мечтали, за которую шли на каторгу многие тысячи самых честных и самых умных людей в России. Право на эту жизнь не отстоять нам без крови, без горьких утрат. В борьбе можем погибнуть и ты, и я, и много наших лучших друзей и товарищей. Но пока мы дышим и соображаем, должны мы думать о том, чтобы мокрое место осталось не от нас, а от Семенова со всей его сволочью…

Тяжелый приступ кашля не дал Василию Андреевичу говорить дальше. Он схватился левой рукой за грудь, а правой стал судорожно шарить в кармане синих галифе. Вытащив из кармана платок с голубенькой каемкой, он прижал его к губам. Кашлял он очень долго, и Роман видел, как от напряжения набухли и побагровели мышцы его шеи и на глаза выступили слезы. У Романа защемило сердце. Но Василий Андреевич как ни в чем не бывало разгладил усы и улыбнулся.

– А только, глядишь, и тебя дома какая-нибудь любушка-голубушка дожидается? Есть такое дело?

Роман честно признался:

– Ждет. Только не Любушка, а Лена.

– Вздыхаешь небось о ней?

– Не без этого. Девушка очень хорошая.

– А пишешь ей?

– Пишу.

– Пиши, брат, пиши. А как разобьем Семенова, свадьбу закатим, и буду я на ней не кем-нибудь, а тысяцким. Согласен?

– Согласен, – смущенно рассмеялся Роман и мечтательно уставился на синеющие вдали сопки.

– Ну, ладно, поговорили мы с тобой, на сегодня хватит. Мои слова ты на всякий случай запомни. А сейчас сбегай к моему адъютанту, возьми у него бумаги, и настрочим мы твоему батьке письмо. Не будем откладывать этого дела.

Роман вскочил и весело, по-мальчишески размахивая руками, побежал к биваку. Василий Андреевич глядел ему вслед и продолжал улыбаться, мысленно повторяя: «Ромка, Ромка! Племяш ты мой милый, славный казак из тебя вымахал. Приятно поглядеть на тебя».

Боль у него в груди утихла, и он сначала осторожно, точно прислушиваясь к чему-то внутри