Даурия - Константин Федорович Седых

9

Через сутки полк вышел к железной дороге между Шарасуном и Мациевской. Ему было приказано усиленными поисками разведывательных групп в тылу противника держать врага в постоянном напряжении. Сделав за ночь тридцативерстный переход, четыре сотни полка подошли на рассвете к линии и разобрали в нескольких местах железнодорожное полотно, срубили десятка два телеграфных столбов.

Вскоре полк был атакован сразу с двух сторон. От Мациевской наступала на него пехота при поддержке двух бронепоездов, от Шарасуна – бронепоезд и крупная кавалерийская часть. Под огнем бронепоездов сотни рассыпались и в беспорядке отошли к востоку, за песчаные увалы, потеряв убитыми и ранеными семь человек.

В этом бою Роман спас от смерти бывшего чепаловского работника Юду Дюкова. Посланные для связи с соседней сотней, Роман и Юда нарвались за одним из увалов на японскую полуроту, только что развернутую в цепь. Круто повернув лошадей, поскакали они назад, подгоняемые свистом пуль. И вдруг Роман услыхал душераздирающий крик Юды. Он обернулся. Юда, сильно хромая, бежал по степи, потеряв коня, а его настигали маленькие проворные люди со штыками наперевес. Не раздумывая, повернул Роман коня навстречу им. Ему было жутко, но он не мог поступить иначе. Этого требовала его совесть. Приземистые, злобно оскаленные люди в желтых мундирах были совсем близко, когда схватил он Юду за руку и посадил спереди себя. Японцы торопливо били по нему из винтовок.

Ускакав за ближайший увал, Роман перевязал, как умел, раненую ногу Юды и привез его на бивак полка. У палаток четвертой сотни они увидели большую толпу казаков. В толпе стоял Семен Забережный и возбужденно говорил, размахивая руками:

– Я давно сметил, что тут было неладно. Отстают они от нас и отстают. А как приотстали порядком, так сразу нацепили на винтовки белые платки и полетели навстречу семеновцам. Выругался я тогда, сорвал с плеча карабин и начал по ним стрелять. Алешку Чепалова с третьего выстрела наповал срезал, а в Петьку попасть не мог.

И Роман и Юда были ошеломлены рассказом Семена, но отнеслись к нему каждый по-своему. Роман высказал свои чувства двумя словами:

– Вот гады!

А Юда пришел в необычайное возбуждение. Он то бледнел, то краснел и все порывался что-то сказать Роману, когда он укладывал его в палатке на постель. Но им помешали. Романа потребовал к себе командир полка, а Юдиной ногой занялся прибежавший из полкового околотка фельдшер Бянкин.

Вечером Роман снова зашел в палатку к раненому. Увидев его, Юда болезненно скривился, тяжело задышал. У его изголовья стоял котелок с холодным чаем. Он приподнялся, схватил котелок и жадно припал к нему спекшимися губами. Удивляясь его волнению, Роман участливо спросил:

– Как твои дела?

Юда беспокойно заворочался на постели. Алые отблески бивачных костров, просвечивая сквозь парусину палатки, освещали его воспаленное лицо. Роман пригляделся и увидел, что он весь в поту. «Тяжело парню», – сочувственно подумал он. Юда с трудом проглотил слюну и, глядя на него горячечными глазами, сокрушенно сказал:

– Эх, Ромка!.. Хороший ты товарищ, а спасал меня зря…

– Вот тебе раз!.. А ты разве не так поступил бы на моем месте? Ведь мы с тобой посёльщики.

Юда все тем же взволнованным голосом загадочно бросил:

– Ничего ты не знаешь, паря…

Слова его показались Роману чудачеством. Он рассмеялся. Смех его привел Юду в еще большее возбуждение.

– Смеешься, а не ведаешь… Я перед тобой смертным грехом виноват. Гадина я, не человек! – вдруг страшным голосом крикнул Юда и заметался в постели. – Ты… ты на смерть пошел, чтобы спасти меня, а я… я… – и он судорожно зарыдал.

Роман пытался его успокоить, но безуспешно. Юда отстранил его руку, немного овладел собой и сказал:

– Долго я, Ромка, таился… А теперь не могу… Ты знаешь, кто стрелял в тебя на заимке?

– Знал, так бы душу из него вытряс.

– Ну, так вытрясай ее, подлую… Я это стрелял, я… Купил меня Алешка за лаковые сапоги.

Роман отшатнулся от него, потрясенный. Теперь ему стало понятно странное поведение Юды. Большим напряжением воли удержал он себя от того, чтобы не обрушиться на бывшего чепаловского работника с самой грубой руганью, и сказал с отвращением:

– Никак не думал, что ты такая… сволочь.

Тот словно обрадовался его словам. Хрипя и задыхаясь, он кричал:

– Убей меня, расшиби мою подлую голову!.. Не могу я глядеть на тебя. Все нутро у меня переворачивается.

Роман поглядел на его искаженное мукой лицо, на корявые натруженные руки, и ему стало жалко его. Он нашел в себе силу, чтобы сказать:

– Ладно… что было, того не воротишь. Спасибо, что хоть совсем не угробил… Вижу я, как совесть тебя мучает. Теперь, небось, таким дураком не будешь?

– Да расшиби меня громом!.. – Голос Юды рвался, в глазах блестели слезы.

Роман протянул ему руку.

– Вот тебе моя рука… Давай забудем, что было, и никому ни слова. Не хочу, чтобы люди тебя чурались.

Юда не взял его протянутой руки, но припал головой к нему и заплакал, как ребенок.

– Спасибо, Ромка, спасибо… Понял ты меня, никогда я, паря, этого не забуду. На муки пойду, на смерть, а не забуду, – и, взяв его руку, он сдавил ее своими шершавыми ладонями.

10

Накануне Троицына дня Каргин досевал гречиху в логу у Волчьей сопки. Под вечер, усталый и довольный, возвратился в поселок.

Дома, еще в воротах, от жарко натопленной бани пахнуло на него распаренными вениками. На резном крыльце уже дожидалась его и ребятишек Серафима в белом переднике, со стопкой свежевыглаженного белья в руках. Не входя в дом, снял он пыльную обувь на нижней ступеньке выскобленного дожелта крыльца и босой пошел в баню.

После бани долго сумерничал на крыльце у остывающего самовара. Полоска зелено-розовой зари потухла над серыми силуэтами сопок. В теплой тьме шумно вздыхали под ближней поветью коровы, в сарае устраивались на нашестах куры. Зотька отвязывал стоявших у коновязи лошадей, чтобы вести их на выгон. В это время залаяли у ворот на кого-то чужого собаки. Каргин обернулся на лай и сразу весь внутренне сжался, помрачнел: от ворот вразвалку шел Кушаверов. Он был в своей неизменной кожанке, с маузером на боку. Его сопровождал недавно выбранный поселковым председателем Матвей Мирсанов. Они подошли к крыльцу, поздоровались. Каргин пригласил их в дом, но Кушаверов сухо процедил сквозь зубы.

– Некогда нам рассиживаться, я к тебе не в гости, а по делу. К следующей