Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Вы, кажется, меня в церкви не заметили? – проговорил Благодаров с нахальной улыбкой.

– Не заметил, – ответил Сергей, нахмуриваясь. – Кстати, у вас… синяки зажили?

Благодаров побледнел и поднял голову.

– Что вы хотите этим сказать, милостивый государь? – спросил он, продолжая улыбаться.

– Я хочу сказать: могу ли я прислать теперь секундантов или подождать, пока у вас заживут бока от ударов палки?

– Хоть завтра… я к вашим услугам! – ответил тот, наливая дрожавшими руками рюмку водки и выпивая ее залпом.

Сергей кивнул головой и отошел от стола.

– Господа! Дорогие гости! Прошу садиться кушать! – раздался голос Андрея Афанасьевича, появившегося в зале.

Гости шумно стали усаживаться за стол.

XXX

Обед прошел оживленно. Шампанское лилось рекой по разгоряченным желудкам гостей и даже по столу.

Нечаянно разбитые кем-нибудь из обедавших бокалы вызывали всеобщее шумное одобрение.

– Это к благополучию, – говорили суеверные и старались, со своей стороны, увеличить благополучие, разбивая уже с умыслом ни в чем не повинное стекло.

Сергей сидел на самом конце стола с одним из шаферов барона, жизнерадостным офицериком, постоянно закручивавшим свои едва пробившиеся усики с таким победоносным видом, как будто он брал самую неприступную крепость. Офицерик оказался очень молоденьким и очень разговорчивым. По первому же абцугу он рассказал Сергею, как его любят все полковые товарищи, сколько он покорил самых непокорных дамских сердец, и в заключение всего предложил студенту выпить с ним на брудершафт.

Сергею он очень понравился. В Бархатове – так звали офицера – было столько детски-задорного чувства, столько бесхитростной наивности и юношеской жажды всевозможных приключений, что Сергей с удовольствием слушал без умолку болтавшего собеседника и с ласковою улыбкой смотрел на его оживленное румянцем лицо.

– Теперь я твой, на жизнь и смерть! – с аффектацией проговорил Бархатов, выпив с Сергеем на брудершафт. – Если ты будешь когда-нибудь нуждаться в моей услуге, скажи только: «Володька, сюда!» И я, поверь, стану возле друга и буду защищать его грудью…

– Спасибо. Защищать, положим, тебе меня не придется, – я сам сумею постоять за себя, но…

– Но мало ли что может встретиться в жизни, мой друг! – авторитетно перебил его Бархатов. – Знаешь, как поется, кажется, в «Прекрасной Елене», что «бывают столкновения, когда мы нехотя грешим»? Аленку, разумеется, видал?

– Разумеется, не видал!

– Аленку? – воскликнул Бархатов с ужасом, смешанным с удивлением. – La belle Helene?

– Ни Аленки, ни belle Helene не видал, мой юный служитель Беллоны! – ответил Сергей со смехом.

– Друг мой, Сережа! Прости меня, но ты… колоссально глуп… понимаешь, колоссально… Не видать Аленки? Этой классической Евы всех современных опереток? Ты смеешься надо мной?

– Напротив, говорю совершенно серьезно.

– Mon Dieu! – развел руками в негодовании Бархатов. – Если ты не видел Алены, спрашивается, что же ты видел после этого?

– Я не люблю оперетки.

– Кто тебе говорит, что непременно надо любить оперетку, мой друг? Как будто я ее люблю! Я смотрю, смеюсь и затем еду домой, напевая: «Regardez par ci, regardez par la»[18] – это из «Корневильских колоколов»… «Колокола» не видал?

– Что-то видел, но что именно – право, не могу вспомнить, было что-то очень глупое и весьма дикое.

– Только не «Корневишки», только не «Корневишки», шоп ami! Ах, какая чудная оперетка! Я видел ее в… в… черт возьми, в каком, однако, городе я видел эту оперетку? Не то в Одессе, не то в Киеве, но дело не в городе, а в Серполетте. Серполетту играла Дурницкая; этакая, понимаешь, атуристая, бель-шам, глазищи по стакану, губы, что твои пуховые подушки, а ножка… Ты имеешь понятие о дамских ножках?

– Что ж особенного? – поддразнил офицерика Сергей, любуясь его восторженностью. – Ноги как ноги.

– Вандал! Эскимос! Медик и ничего не понимает в дамских ножках! – презрительно пожал плечами Бархатов. – «Ноги как ноги», – передразнил он Сергея. – Не «ноги», медикус, а ножки, божественно чудные, миниатюрные ножки. Ты знаешь, я пил из ее башмака шампанское…

– И глупо делал. Башмак, наверно, был грязный.

– Ты гнусный прозаик, Сергей, и больше ничего! Если б ты только видел этот башмачок, этот наперсток, этот…

– Игольник, что ли? Да у ней совсем не было ног, Володя!

– Замолчи, материалист! Ты ничего не смыслишь в женщинах, а я… Ты знаешь, наверное, баронессу Фогельвейт?

– Она здешняя?

– Нет, из Митавы; три года тому назад она развелась с третьим мужем, можешь себе представить: с третьим!

– Мне жаль их, этих трех мужей.

– Не стоит жалеть, мой друг, дурачье! Любить такую женщину, такую милую, чудную, прекрасную женщину, дышать одним с ней воздухом, любоваться улыбкой ее ангельских глаз, целовать ее божественные губки…

– Постой, ты никогда не кончишь… Эта баронесса, конечно, влюбилась в тебя?

– Откуда ты это знаешь? Ты слышал, не правда ли? Да? Ну, признайся.

– Ниоткуда я не слыхал, но догадываюсь.

– Ты ужасно сообразителен, мой дружочек! Она влюбилась в меня, как кошка, но, увы!..

– Явился четвертый муж, и ты подал в отставку?

– Вот уж это совсем глупое предположение! Этого, Сережа, я от тебя никак не ожидал, – обиделся Бархатов, вздергивая узенькими плечиками.

– В таком случае она умерла.

– Напротив, здравствует до сих пор…

– Ну, так значит, ты умер, – расхохотался Сергей.

– Какой вздор!.. Конечно, тебе смешно, но… в это время я любил другую женщину, и бедная баронесса сказала «прости» своим мечтам… Я потом разлюбил ее, потому что она оказалась очень дурной женщиной… Представь, она вовсе и не любила меня, а я вообразил себе… Впрочем, я, кажется, спутал, но это все равно, ты понимаешь, что я не мог ее любить?

– Отлично понимаю.

– У меня, Сережа, насчет любви свои принципы: когда я увлекаюсь одною женщиной, на других не обращаю ни малейшего внимания. Я уверен, что и ты придерживаешься этого правила… Я заметил, что ты уже влюблен…

– Будто?

– Пожалуйста, без иронии, ты меня не проведешь… Я знаю, что такое любовь… Ты влюблен. Хочешь держать пари?

– Пари? – покосился Сергей на Бархатова. – Зачем?

– А затем, чтоб доказать тебе, что меня провести невозможно…