Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

ширмами. Вы скажете: это афоризм, согласен, но афоризм, тем не менее, очень близкий к правде. Я этих ваших светских приличий не признаю, ибо привык называть каждую вещь ее собственным именем. Если эта вот чернильница черная, я говорю: она черная, если вы, по моим соображениям, нахал и подлец, я прямо вам говорю: вы, mon ange[21], нахал и подлец!

– За это вы и должны ответить.

– То есть, другими словами говоря, вы мне предложите час и место для пырянья или стрелянья?

– А как же иначе? – захлопал глазами в недоумении гость.

– Можно и иначе, то есть должно, понимаете, защитник отечества? Должно! Вы докажете мне, что вы, на самом деле, совсем не такой, каким мне представляетесь, и я первый извинюсь перед вами и протяну вам руку.

– Оригинальный способ расплаты за оскорбление! А если я не докажу, не могу доказать этого?

– А не докажете – не моя вина, так мерзавцем и подлецом и останетесь! – добродушно рассмеялся Набегов, макая в стакан булку.

– Извините, – закипятился гость, – в таком случае, я вам дам пощечину, и вы должны будете со мной драться.

– И буду-с, но только тем же способом, каким вы дали мне пощечину, – кулачками-с! Передеремся, наставим друг другу синячков и разойдемся мирно к пенатам. И убеждения в целости, и вещественные знаки стойкости за эти убеждения в наличности.

– Так поступают только дикари…

– И хорошо делают. Следовало бы и нам с них пример брать.

– Не понимаю я вас… ей-богу, не понимаю!

– Где ж вам понимать… Вы цивилизованный! По-вашему, все надо кровью смывать. Вас оскорбили, то есть, другими словами говоря, в большинстве случаев сказали правду, а вы сейчас: пожалуйте к барьеру! Да я и пистолета-то отродясь в руки не брал и как из него стреляют – не имею ни малейшего понятия, а вы только тем и занимаетесь, что в туза пулю за пулей сажаете… спрашивается: буду я идиотом, подвергая себя расстрелянию, или не буду? Конечно, буду!

– Другого исхода нет…

– Есть-с. Кулачки. Это и несмертельно, и вразумительно. Только такую дуэль я и признаю. Я не прав – докажи! Не доказал – давай на кулачки! Наставим синяков и успокоимся… Постойте, я сделаю даже вам уступку; у кого больше синяков окажется, значит, тот не прав.

– Вы шутите, шер Набегов.

– Нисколько. Да вы рассудите здраво хотя эту предстоящую дуэль: один человек сказал глупость, другой его за нее заушил. Кажется, квит? А в результате выходит дуэль… и какая: один стреляет, говорят, как Рабенек, а другой, кроме пера, никакого оружия в руки не брал… у кого больше шансов отправиться прежде времени и черт знает за что на тот свет? Ответ ясен и без ответа…

– Не могу, конечно, с вами не согласиться… в ваших словах есть доля правды, но мы-то, согласитесь сами, в данном случае сделать ничего не можем.

– Разумеется, ничего. Я пробовал расстроить эту дикую дуэль – не пришлось; теперь мне остается только возмущаться, негодовать и… Хотите еще чаю?

– Мерси, довольно. Вы успокойтесь, однако, я дам ему несколько уроков в стрельбе.

– Несколько уроков, когда тот стреляет всю жизнь!..

Затем секунданты выбрали место и час дуэли, сговорились в подробностях и разъехались: Бархатов отправился к Сергею, а Набегов – к Благодарову.

* * *

Сергей приводил свои дела в порядок.

Целый день накануне дуэли он возился в своей комнате, подбирал валявшиеся на стульях и окнах книги, ставил их в шкаф на полку, уничтожал хаос, царствовавший у него на письменном столе.

Олимпиада Сергеевна несколько раз в течение дня заглядывала к нему в кабинет.

– Что с тобой, Сережа? – спрашивала она. – Ты целый день торчишь в своей комнате.

– Ах, мама… Надо же когда-нибудь привести свою комнату в порядок! – с досадой ответил он матери, копаясь в бумагах.

– Конечно, конечно… Но зачем же непременно сегодня?

Сергей молчал. Он и сам не знал, для чего и для кого он водворял порядок в своем рабочем кабинете.

Он испытывал какое-то странное, совершенно для него новое чувство возбуждения. Ему необходимо было что-нибудь делать, чтобы забыть о том, что будет завтра… Этого «завтра» он ждал без страха и боязни, и очень понятно, почему: он передумал и пережил все, что повлечет за собой то, что должно, неминуемо должно совершиться завтра… Ему было ясно, что если будет убит Благодаров, он вернется домой здравым и невредимым, а если Благодаров останется живым, его привезут сюда, вот в эту самую комнату, где он работал, спал и столько передумал, бесчувственным трупом.

Это так просто и неумолимо логично. Сергей это знал, примирялся с таким положением и все-таки испытывал смертельную тоску, заставлявшую его бросаться из угла в угол, и все-таки не находить себе места.

– Черт знает, какая я размазня! – злился он на себя, подбирая бумаги. – И руки трясутся, и дух угнетен, неужели я боюсь смерти?

Он старался не думать об этом, но в его голову, против воли, лезли вопросы: к чему? зачем?

– Так надо! Так надо! – отвечал он сам себе. – Ах, только поскорей бы!

И он суетливо принимался приводить в порядок свои записки, стараясь не думать о том, что будет завтра.

– А завтра, мама, за мной рано утром заедут охотники! – сообщил он Олимпиаде Сергеевне за обедом, стараясь быть как можно спокойным. – Мы едем на охоту!

– В добрый час, Сереженька! Только смотри не подстрели ты себя, – пошутила она.

– Ну, какой я стрелок, мамочка? Будет достаточно, если я поброжу в компании с охотниками.

– Что-нибудь и подстрелишь, тебя учил же Бархатов и говорил, между прочим, что из тебя со временем отличный стрелок может выйти.

– А куда ты, Сереженька, едешь, во всех отношениях? – справился Подворотнев, со вздохом смотря на своего молодого друга.

– Куда-то за Мытищи, не все ли равно, Аркадий Зиновьич?

– Конечно, конечно. Не одобряю я этих охот, во всех отношениях: мой приятель один, царство ему небесное, давно это было, так же вот отправился на охоту и больше не вернулся.

Сергей побледнел.

– Нечаянно, понимаете, Олимпиада Сергеевна, зацепил курком за сук да весь заряд в себя и влепил, а пошел-то один, через месяц только его в лесу нашли, по одежде