Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Набегов сидел на скамеечке за воротами и свертывал папиросу.

– Чудное утро! – воскликнуд он, протягивая руку Сергею. – И как спать хочется! – добавил литератор, пристально всматриваясь в лицо студента. – А вы не спали?

– Нет.

– Напрасно. Даже, если хотите, глупо…

– Не мог заснуть.

Сидевшие в коляске подошли к Сергею.

– Готов, mon ami? – справился Бархатов, закручивая свои усики.

– Как видишь… Кто эти господа? – спросил он тихо у Набегова.

– Один – твой секундант, Перелетов, о котором я тебе говорил, а другой – доктор, – ответил литератор и представил Сергею незнакомцев.

– Доктор Хламецкий… Перелетов Грегуар… Сергей Иванович Аршинов…

Доктор, угловатый блондин с голубыми близорукими глазами, молча поклонился Аршинову и посторонился, давая место Перелетову, коренастому средних лет господину в чесунчовой куртке, перетянутой кожаным ремнем, в длинных охотничьих сапогах и круглой белой шляпе с козырьками по обеим сторонам. Его небольшие светло-серые, слегка подернутые влагой глазки прыгали беспокойно в своих орбитах, не останавливаясь ни на минуту на одной точке, и светились добродушной лаской. Темно-бронзовое лицо с выдающимися вперед скулами и некрупный, слегка вздернутый нос с подвижными ноздрями дополняли портрет Перелетова.

Он с такой силой сжал протянутую руку Сергея, что тот невольно сделал гримасу.

– Однако вас Господь Бог не обидел силой, – проговорил Сергей, дуя на пальцы.

– Разве больно?

– И очень.

– Могу еще больше-с, – поспешил тот доложить студенту, раскрывая берестовую тавлинку, – не угодно ли?

– Что это?

– Сам-пак-тре первый сорт! Мозги освежает и зрение очищает.

– Нет, мерси, я не нюхаю.

– Напрасно… Недурное у вас ружьецо… рублей двести дали?

– Кажется… Господа, не пора ли нам отправляться. Вопрос только в том, как мы усядемся.

– Не беспокойтесь, я сяду на козлы, – сказал Набегов.

– И будешь, благодаря такому высокому положению, возвышаться над толпой, – добавил Перелетов, поднося тавлинку к самому носу доктора. – Врачу! Одолжайтесь!.. Господа охотники, садитесь!

Доктор «одолжился» и, чихая уморительно, направился к коляске.

Охотники быстро уселись и покатили по дороге к Алексеевскому; у каждого из них в руках было по ружью, а в зубах по папиросе. Все молча курили, посматривая по сторонам и пуская в воздух целые клубы табачного дыма.

Доехав до Алексеевского, коляска свернула на шоссе и, подпрыгивая и гремя колесами, покатилась к Мытищам.

– Как мы тихо едем! – заговорил Сергей.

– Тише едешь – дальше будешь! – ответил Перелетов, заряжая раздувшиеся ноздри табаком.

– Что это, Грегуар? – повернул голову Набегов. – Пословица или глупый намек?

– Разумеется, пословица, – откинулся тот на задок коляски, похлопывая по крышке берестовой тавлинки. – Смерти не пужаетесь? – с усмешкой нагнулся он к Сергею.

– Не пужаюсь! – ответил в тон студент, с улыбкой смотря на Перелетова.

– В первый раз деретесь?

– В первый.

– Если живы останетесь, отличный из вас дуэлист выйдет. Самочувствие у вас прекрасное.

– Пустяки, мой друг, все это пустяки! – вмешался Бархатов, отбрасывая щелчком докуренную папиросу, описавшую в воздухе красивую параболу. – Я стрелялся раз тридцать и всегда чувствовал себя прекрасно…

Перелетов попрыгал глазами по офицерику и подсунул ему тавлинку.

– Одолжайтесь!

Бархатов со смехом понюхал табаку и закашлялся.

– Тридцать раз стрелялся, а от понюшки кашляет! – пожал плечами Перелетов. – Герой! Сергей Иванович, извините за нескромный вопрос: могу я узнать причину дуэли?

– Причину? Если разобрать хорошенько, причины нет никакой. Так нужно.

– Понимаю. Надоело жить…

– Если хотите, пожалуй, – потупился Сергей.

– Устал я жить! Нет в мире для меня Вперед манящих сладостных мгновений… В душе усталой нет ни страсти, ни огня, И больше нет мучительных сомнений… Я просто жить устал! Желаний никаких, Ни веры ни во что, живу без ожиданья Счастливых дней – и быть не может их: Я жить устал, я пережил желанья! – продекламировал с чувством Перелетов и с размаха хлопнул ладонью по своей тавлинке. – Зарядите, Сергей Иванович!

– А знаете, Перелетов, это хорошо сказано, – в раздумье проговорил Сергей, отстраняя от себя тавлинку. – «Желаний никаких! Ни веры ни во что… Живу без ожиданья счастливых дней, и быть не может их»… Не может, не может!

– Пессимизм, доведенный до крайнего отчаяния! – наклонился с козел Набегов. – Все это фальшь и ложь! Желаний нет! Вранье! Желания всегда есть, но или смелости, или уменья нет! Как поется в какой-то песенке: «У старушки деньги есть, да не знаю, как подлезть»!

– Глупая песенка.

– А твои стишины умнее? Жить устал! Смотри, у поэтика, который начертал сию стишину, еще мамашино молоко на губах не обсохло, а он уж жить устал. И не верит ни во что, и не желает ничего… Или врет для красного словца, гримасничая на чувствительной струнке читателя, или сам размазня и баба, которая от первого же щелчка в жизни падает духом и наводит уныние на все живущее… И вы, Сергей Иванович, лжете, говоря ему, что вам надоело жить… Вы хотите жить, хотите, черт возьми!

– Хочу… вы правы, – ответил Сергей, поднимая голову к Набегову.

– И желания есть?

– Есть.

– Что и требовалось доказать. И живите, и дай бог вам дольше жить, а унынию не поддавайтесь… Смотрите на меня, – перевернулся Набегов, описав своим корпусом тур и спуская ноги на крыло коляски. – Черт меня задави сию минуту, если кто-нибудь другой на моем месте не повесился бы раз десять… а я жив и даже весьма благополучен… и мало того, что благополучен, а и умирать не собираюсь, и жить не устаю… да-с! А приходилось не жрать по три дня… то есть буквально – никакого манже, а про буар и говорить нечего, а набуаришься у «фонтала» мытищенской, и все тут!.. Места никакого, работы ни на полшеляга, а разбойник-эстомах вопиет о жратве. Эстомах, други мои, глуп весьма; он ведь, каналья, не разбирает, есть у тебя франки на жратву или нет франков… его дело вопиять, ибо, кроме жратвы, он, протоканалья, никаких высших интересов не признает и, по своему строению, признавать не может… Три дня я его, анафему, голодом морил и… как вы думаете, чего я в это время желал?

– Порцию осетрины с хреном, – поторопился Перелетов.

– Смерти, – сказал Сергей.