Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Но жизнь отчего-то иная, Арина, и люди в ней – тоже.

– Но ведь вы добры, и я добра, и ведь это же совсем не сложно, кажется, ничего для этого не нужно: ни ума, ни знаний, ни богатств. А ведь от доброты одной только счастье и происходит. Она как гусеница, без нее не может родиться легкокрылой бабочки счастья. Я это еще давно поняла, когда смотрела, как иные кулаки живут с семьями… Стало быть, добрые люди богаче всякого богатого, потому как у них есть то, чего, сколько ни работай, сколько ни воруй, сколько ни помыкай трудягами, а все одно не добьешься…

Уже на следующий день по Косогорью вновь звенел колокольный звон открытой отцом Михаилом небольшой часовни, и звук этот, серебристый, чистый и радостный, тысячелетний, как почти вся история Руси, летел по низинам и взгорьям, от двора к двору, от яблони к яблоне, от человека к человеку, пока не слился с отдаленной трелью соловья, клекотом птиц, лаем лисиц, воем волков, хохотом сов-неясытей, ржанием лошадей, мычанием пасущихся коров на лугах, шумом ветра на золотых просторах, гулом усердных тракторов и наконец с нескончаемым шелестом и треском белесо-малахитовых чащ.

Закончился учебный год. Наташа и Женя Увальцевы трудились в огороде, помогали матери и отчиму по хозяйству. Женя, приученный покойным отцом с малых лет к рыбалке, часто уходил с рассветом и первыми кликами петухов на водоем, где знал все рыбные места: целое лето он обеспечивал семью рыбой, а через это – сытными обедами и ужинами. Невысокий, с горбом под фуфайкой, которая ему была велика, он терпеливо сидел на кромке берега, вслушиваясь в речную тишину и вглядываясь в чистую, как стекло, гладь, по которой струились первые розово-нежные волны солнца. Издалека мальчик был похож на согбенного старичка. Интересный был характер у Жени: люди часто жалели его, но он редко жалел себя сам, был старательным, не желал, чтобы окружающие делали различия между ним и остальными, здоровыми детьми.

Вчера вечером в семье Аносовых-Увальцевых вспыхнула новая безобразная ссора, повлекшая за собой драку между Полиной и Герасимом, и Женя не мог не прокручивать ее в голове, когда столько времени проводил без движения у водоема, терпеливо выжидая клев в сонной, гулкой тишине. Изредка через все озерное стекло, подернутое сором от рассыпанных по воде семян одуванчиков, пролетала чайка. Кое-где ныряли и выныривали речные крысы, разбивая ровную, отсвечивающую небом гладь.

Вдруг мальчик услышал отчаянный крик птиц, тогда он поднял глаза и увидел нескольких бело-серых чаек, летящих над кромкой воды и голосящих что есть мочи, у одной из них от испуга из клюва прямо в полете вылетела рыба. Что так возмутило их покой? Ведь обычно они летали поодиночке! Глаза Жени искали причину их тревоги, и вскоре он нашел разгадку: в небе парил ястреб – большекрылый, землистого цвета, горделивый и опасный. Внезапно одна из чаек оторвалась от стаи и с бешеным клекотом стала сверху приближаться к ястребу, готовясь клюнуть его, а он только успевал уклоняться, но не вступал в драку, покорно снося ее нападки. Так бесстрашная чайка гоняла его в сизом небе с поразительным для столь малой птицы неистовством. Стало быть, решил про себя Женя, ястреб успел похитить из гнезда яйцо или птенца, и разъяренная мать готова была заклевать хищника, а он хладнокровно терпел, потому что уже получил от нее все, что хотел.

А думы Жени все возвращались к ненавистному Герасиму, злонравному и жестокому человеку, которого они с сестрой не выносили и не хотели видеть подле матери. Полина вчера вновь заговорила о том, что мужу следует искать работу, оттого они стали ругаться, пока Герасим не потерял терпение и не поднял на нее руку. Она лежала на полу, почти бездыханная. Наташа первой прибежала на крик матери, и ей досталось больше, чем Жене: ее отчим схватил за косу и бил кулаком и ногами. Когда ворвался в дом Женя, он схватил из-под печи кочергу и закричал, что раскрошит Герасиму голову, если тот не угомонится. Услышав эту опасную угрозу, Полина нашла в себе силы и со страшным окровавленным лицом вскочила с пола, схватила сына за руку и стала кричать:

– Не смей! Не смей!

Но угроза Жени и мольба Полины внезапно подействовали на Герасима, будто пробудив его от бешенства, и он выбежал из дома, хлопая дверьми, так быстро, что никто не понял, как случилось это избавление. Поздно ночью отчим вернулся – еле нашел свой двор, так был пьян. Наташа все эти часы не плакала, а кипятилась, чуть ли не теряя сознание от возмущения, и все требовала, чтобы мать не пускала отчима домой. Ей вторил и Женя, но, как обычно, мать не внимала их мольбам и угрозам. Она, словно нарочно, чтобы рассердить их, ползала по полу на четвереньках и отмывала с половиц собственную засохшую и местами безнадежно въевшуюся в древесину кровь.

Как он устал бояться всякий раз, когда уходил из дома в школу, всякий раз, когда уходил на рыбалку, во двор, в стайки ли, в огород ли – страх, едва ощутимый, едва осязаемый, вкраплялся в нервы, как микроб, и будоражил их против его собственной воли. Что если в эту самую минуту Герасим калечит или убивает мать? Такой вопрос всегда рождался внезапно, сам по себе, будто жил своей волей, ошпаривая нутро кипятком, отчего мысли спутывались, и всякая радость от жизни, от солнечного утра, от теплого ветра, от водянистой тишины улетучивалась, как призрачный дым печной трубы в бескрайнем небе. Как можно жить и выполнять привычные обязанности, когда знаешь, что матери всякое мгновение что-то угрожает? И ведь она сама виновна в этом: именно она не выгоняет мужа. Почему же бремя ее вины ложилось и на них, ее детей? Почему они должны были страдать, и речь шла не о побоях, их они с Наташей могли стерпеть, сколько стерпится, – речь шла о бесконечных унижениях и вечном страхе, отравлявшем все их существование. Они навсегда привязаны к дому, навсегда. Как можно вылететь из гнезда, когда дома совершается такой произвол, такое насилие?

Так думал Женя, сидя на кромке водоема, устланной белыми нежными лепестками, – отцвела черемуха, зато зацвела бузина, раскрылись бутоны ландышей, а в воде колыхались нежные лилии, и между ними, как бы протыкая огромное черное зеркало, скакали большие водомерки, невзирая на пух одуванчиков, вертелись жучки-вертунки, полетели над темной водной гладью голубые стрекозы.

Женя устало брел домой, держа в руке