Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

скаля зубы. Елисей почувствовал, как холодные пальцы смерти впились ему в горло; себя было не жаль, обиднее всего было за внучек. Но главарь отчего-то колебался и все смотрел на Зину: до чего же она была хороша, до чего миловидна, с такими круглыми огромными глазами! И Валя была хороша, но Зина казалась ребенком редкой красоты, и главарь не мог отвести от нее взор. Что-то человеческое заблестело в его угрюмом, заросшем бородой лице, какая-то растерянность перед очарованием чистого детства пробудилась в нем, столь неожиданная для него самого, – и началась внутри него борьба. Он, быть может, глядя на Зиночкино правильное, круглощекое лицо, вдруг вспомнил себя в раннем детстве – то, чего он не делал много лет, и он зачем-то вспомнил, что сам был ребенком, в какой-то другой, прошлой жизни.

Мысль эта была настолько разительной, словно кто-то ударил его наотмашь дубинкой, и он долго не мог прийти в себя: «Неужто правда был? Был юн и мал и… невинен? А ведь верно, был, по-другому невозможно, не родился же сразу взрослым и сразу разбойником! Почему же все казалось мне, что я всегда был тем, что я есть сейчас? Ведь это ложь… Какая ложь!» Образ детства, давно схороненный в пропащей душе, словно в глубокой земле, так живо встал перед глазами. И этот бычок! Лошадь они продали бы цыганам, а бычка те не купят; на рынок не сунешься, схватят. Разве что съесть, но летом бычок – на один зубок, зарезать и съесть лишь часть, остальное выкинуть, потому что хранить в жару мясо негде. Если бы Елисей ехал на лошади, не миновать бы им беды! За лошадь прирезал бы он и старика, и детей, не моргнув глазом, но за бычка, от которого мало проку, резать малолетних девчонок? Обидно было упустить добычу, обидно было, что у Елисея был только бычок, и волна злости и одновременно бессилия нашла на предводителя.

А другие разбойники меж тем подходили все ближе к Елисею.

– Ладно, – сказал наконец главарь как будто нехотя и бросил резкий взгляд в сторону остальных, – отпустим, братцы, пусть едут.

Разбойники взглянули на него с недоумением, рты их чуть исказились: они хотели что-то возразить, но затем дряхлые рты их беззвучно захлопнулись, и бандиты отступили, предпочитая не спорить с главарем.

– Спасибо, братцы, век благодарен буду, – ответил Елисей, и чуть только они расступились, как он стегнул быка, и тот, фыркая, быстро пошел по дороге, с трудом поднимаясь из низины. Елисей отчаянно стегал бычка, боясь, что разбойники передумают или захотят поиграть с ним и вновь набросятся на телегу.

Смерть, казалось, разжала пальцы и растворилась в воздухе. Страшное дело: не будь внучек с ним в этот день – не сносить ему головы. Телега хрустела, пошатываясь, скрипели колеса, а Елисей все гнал бычка, беспрестанно оглядываясь по сторонам и молясь про себя: ежели разбойники передумают и вновь их остановят?

Но вот телега выехала из низины в сосновый бор. Где-то совсем рядом, над головами, застучал по стволу сосны трудолюбивый дятел, и вроде бы казалось: опасность миновала, и жизнь, которую не отняли во время коллективизации, но которая чуть было не оборвалась, как нить, от рук тех, до кого еще не дотянулась советская власть с ее стремлением к порядку, – эта самая жизнь все еще была цела, дарована Елисею и девочкам. Можно было вздохнуть полной грудью, можно было смеяться, хохотать, но – странное дело – радость избавления от смерти еще не коснулась его, и руки старика, державшие поводья, тряслись, колени дрожали, а жар в голове опалял ум, плавил мысли.

Ермолины читали все свежие выпуски газет, не пропуская ни одного, особенно Агафья, читавшая с тревогой и трепетом про новые аресты и новые дела. Она выискивала в них тайный смысл, пытаясь понять все то, о чем говорил Семен, но выходило не столь хорошо, а главное, среди всех этих имен она не видела имени Ларчикова – человека, чей арест мог знаменовать грядущее оправдание ее мужа.

И вот сегодня в обед, когда Агафья открыла почтовый ящик, рука нащупала письмо. Письмо! Не телеграмма! Сердце бешено застучало в висках, невидящими глазами она уставилась на конверт, не в силах прочесть, что на нем было написано. Затем взгляд все-таки уцепился за знакомое слово: «Новиков». Так, стоя у ворот дома, Агафья, не замечая проходивших мимо по улице людей, не слыша нежного пения зяблика в их саду, заставляла себя различать буквы, криво написанные на конверте. Она ждала, что письмо будет от Семена, но его имени, родного, знакомого, близкого, на нем не было, было имя какое-то другое, но тоже знакомое. Наконец она взяла себя в руки и прочла вслух:

– Авдотья Никитична. Мать Семена. Странно.

Неизмеримый холод подкрался к сердцу, недоброе предчувствие овладело ею, и Агафье стало страшно заходить домой и читать дурные вести – в том, что это были именно такие вести, она не сомневалась – при матери. Потому Агафья порвала конверт и стала читать письмо, написанное неразборчивым дрожащим почерком, прямо перед воротами. Уже скоро она подняла взор от бумаги и уставилась затуманенными глазами на пыльную дорогу, зараставшую крапивой с яркими сиреневыми цветками, одуванчиками, клевером, сизо-лиловой изящной хохлаткой и желтым гусиным луком. Взгляд ее метнулся на качающиеся и переговаривающиеся между собой березы, свесившие длинные ленты кудрей почти до самой земли. Верно, они никак не могли понять: за что люди борются, за что состязаются и уничтожают друг друга? Как велика была красота природы, если она отстояла от их суеты, не вмешиваясь! И как низка была сущность человека, если он допускал на земле подобное тому, о чем Агафья прочла.

– Вот и конец всему, – прошептала она кому-то. – Семен арестован. Видать, по моей вине. Ввязался в темное дело, разворошил осиное гнездо. И Гаврилу уж он не спасет. Это теперь точно. Это теперь нельзя изменить… нельзя поправить.

Она застыла на месте и не ведала, как зайти в дом, как умолчать о письме, как скрыть от матери то обстоятельство, что последняя надежда на спасение Гаврилы угасла, и даже хуже того – погублен и другой человек, ни в чем не повинный, и теперь ей пишет его безутешная мать. Умолчать было нельзя. Но как не умолчать? Как рассказать? Тяжесть вины за все последние события невыносимым грузом хлопнулась ей на плечи, загибая волю, как мягкий металл. Она корила себя за все: и за доверие Ларчикову, и за то, что слишком поздно отправила письма,