Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Бедная Настена, бедная, – сказал Демид, обнимая ее. – Ты сама не понимаешь, что говоришь. Ты не можешь так думать, не можешь.

– Бедная Зоя, бедная Ольга, а я злая, злая, гадкая…

Как дороги были Демиду эти искаженные, скривившиеся черты на худом лице жены, ни одну из этих некрасивых черт он не променял бы на более совершенную, ни одну. Как скоротечна была жизнь, как коротка. Он знал это, предвидел, знал, когда все прощал жене, знал, когда не сердился на нее и не попрекал, знал, когда не отпустил Зою в Москву в школу для одаренных детей. Как мало оставалось им отмерено счастливых дней! Была ли виновата в том Настасья хотя отчасти? Как знать, быть может, раскрой Демид ее сокровенные тайны, решил бы, что виновата вполне.

За прошедший год Полине, некогда бывшей Увальцевой, а теперь ставшей Аносовой, пришлось измениться: обуздать своих демонов, стать тише, мудрее, хитрее. Герасим, сытый по горло ее выпадами за время их отношений, после регистрации брака резко осаждал ее всякий раз, как она начинала язвить, кипятиться, кричать на него. Сначала – языком, а потом и вовсе стал распускать руки и двигать кулаком ей прямо в лоб. И та себялюбивая женщина, тяжелый нрав которой Увальцев терпел столько лет и ни разу за всю совместную жизнь не обидел ее, та самая горделивая женщина удивительно быстро смирилась с унижениями. Всякий раз она говорила себе, что это был последний раз, когда Герасим замахивался на нее, и с непостижимой наивностью она всякий раз искренне верила собственным внушениям – точно до следующего раза. Но сегодня произошли события, перевернувшие худо-бедно устоявшийся быт семейства и грозящие разрушить и без того хлипкий союз.

Полина подсчитала средства, оставшиеся у нее после Увальцева, и поняла, что их хватит еще на несколько лет, не более, а если цены поднимутся – то и того меньше. Герасим после смерти Увальцева не пытался найти работу ни в колхозе, ни на рудниках, ни даже на открытых рудниках, и это обстоятельство лишило Полину покоя. Как жить? На что жить? В довершение всего она забеременела. Быть может, оттого и такой особенной тяжестью было придавлено ее беспомощное сердце, оттого она и решилась заговорить об опасном вопросе с гневливым мужем.

– Герасим, как мы будем жить, когда у нас родится ребенок?

Он лежал на кровати; стоял студеный майский день, с самого утра шел мелкий дождь, прерываемый короткими ливнями, в окнах завывал тоскливо ветер. В доме было темно для полудня, но они не жгли керосиновую лампу.

– В смысле – как? Как жили, так и будем жить, – отвечал равнодушно Герасим. – Много ли ребенку надо? Только грудное молоко.

– Ха! Если он здоров… А если нет? С первых дней могут понадобиться средства… Как с Женей.

– С Женей? – тонкие губы Герасима скривились в неприятной ухмылке, и показное равнодушие спало. – Мне казалось, он был здоров… до одного несчастливого случая.

– Все бы тебе! Я ведь не о том. – Полина подошла к двери горницы, приоткрыла ее и выглянула в столовую комнату, опасаясь, что сын или дочь могли услышать их разговор, способный зародить в них подозрения насчет падения Жени из люльки. По поселку и так ходили злословные слухи, которым Полина не могла воспрепятствовать. Убедившись, что в столовой никого не было и что дети играли на улице, она продолжила: – Деньги скоро закончатся, и нам не на что будет жить. Одним огородом не прокормишься.

– Отчего же? Вполне можно жить от земли. Скотина есть. Я вроде как не бездельничаю, хозяйством занимаюсь за всех.

– Мы тебе помогаем…

– Ха! Женский и детский труд… толку от вас как от…

– Мы целый год ничего не покупали, не заказывали одежду, обувь. А Женя растет, растет и Наташа. И потом, я не привыкла ходить в обносках.

Полина говорила как можно спокойнее, боясь вспыльчивого нрава Герасима, но чем больше она заискивала перед ним, тем меньше он сдерживал себя, и с каждым днем становился все разнузданнее, какая-то природная жестокость, усыпленная крепким воспитанием и советскими законами, пробуждалась в нем все больше. Услыхав последние слова, Герасим побагровел.

– Ты на что намекаешь, такая-сякая разэдакая?

– Не смей оскорблять меня!

– Да кто тебя оскорбляет? Просто называю тебя по имени. Говори, что хочешь от меня? Считаешь, что я лодырь? Бездельник? Тебя и твоих подкидышей не обеспечиваю? Так?

– Нет, но…

– Что?

У Полины все заготовленные слова и речи спутались меж собой от волнения и страха, что он ударит ее.

– Жить на что-то надо.

– Не пропадем. – Герасим еще не успокоился, но отступил, лениво откинулся на подушки.

– Тебе бы работу найти, сейчас везде нужны работники, только попросись.

– Уймись, дура!

– Ты сам дурак! – не выдержала Полина, она вспыхнула от возмущения и готова была ему все высказать.

– Что? Что ты сказала?

– Ты пошто работать не хочешь? Ты мужик и должен работать, семью свою обеспечивать. Я бы сама пошла на работу, но у меня живот растет, и мне о ребенке нужно думать, а ты… Веди себя как мужчина!

Этого Герасим вынести не мог, он вскочил с кровати, схватил Полину за волосы, впившись пальцами ей во вплетенную в прическу косу, выволок из-за стола и стал бить кулаком по спине. Она взвыла. На дикие ее крики в дом вбежали Женя и Наташа. Они и раньше заступались за мать, но тогда все было иначе: Аносов ударял Полину, они подбегали и обнимали ее, защищая, но Герасим и без того успокаивался и более не трогал ее. Теперь же они застали его за преступлением и им ничего не оставалось делать, как обхватить Герасима со спины и с большим трудом оттащить его от матери, но он вырвал ей клок волос, отчего она взвыла и припала к столу, теряя разум от нестерпимой боли.

Герасим на том не остановился и вновь ринулся на нее, ударив кулаком в челюсть; от сильного удара Полина упала на пол, и он начал было бить ее ногами, но дети вновь набросились на него и стали оттаскивать его от матери. Все эти яростные минуты они в беспамятстве кричали на отчима, но он не слышал их, а когда услышал, когда понял, что ему мешают, развернулся к ним и ударил Наташу, которая упала на шкаф в прихожей и снесла все развешанные телогрейки и пальто, а Герасим тут же стал бить кулаками в грудь невысокого Женю, тот пытался закрыться руками, но не выходило. Полина и Наташа, придя в