Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Всего этого Агафья не знала, она знала только, что Вышинского хвалил Семен, и он не ошибся, не обманул ее. Подумать только: простая телеграмма – еще не обещавшая победы и оправдания, просто знак внимания – породила в Ермолиных столько счастья, что они не спали допоздна и допоздна не укладывали детей. Возбужденные, они все мечтали, что скоро Гаврила вернется домой. Засыпая, Агафья до умопомрачения, до учащенного биения сердца, затерявшегося в барабанных перепонках, как в лабиринте, представляла себе, что скоро на пустой кровати будет большой и сильный, такой любимый муж – умный, спокойный, все прощающий, – и он будет так же нежно и трепетно сжимать ее в объятиях, как и прежде, как в дни ничем не нарушаемого, бесконечного их семейного счастья.

Никто в этот вечер – даже Павел – не вспомнил, что телеграмма эта еще ничего не решала и что в действительности все могло завершиться совсем не так, как в их мечтах. Поистине детская, преждевременная радость обуяла их в этот вечер, и столь страстно желаемое легко подменило действительное.

Отцвели сирень, и белоцветные яблони, и черемуха, и жаркое солнечное лето простерлось над маленькой деятельной Степановкой. Пелагея уехала вместе с мужем, Фрося вышла замуж, Степан работал в колхозе кузнецом, Мария тоже рвалась работать, и чуть только младший ребенок окреп, как Степан разрешил ей выходить на работу и получать трудодни. С детьми сидела все та же бодрая, улыбчивая, неунывающая Марфа, а помогал ей Елисей.

Так и сегодня он повез мох в Пласт, на рынок для продажи, захватив с собой Валечку и Зиночку, которым было теперь четыре и три года каждой, а Марфа осталась на хозяйстве с Мишенькой. Несколько километров по тенистому бору и степям тянулись обычно долго, и девочки хулиганили, сидя в телеге, начинали разбрасывать мох, ругаться и толкаться, того и гляди норовили выпасть и свалиться на пыльную дорогу.

– Цыц! Баловницы! Я сейчас слезу с телеги, вам наподдам! – ругался Елисей, но внучки уже прекрасно знали, что он только и мог, что оттянуть за ухо да побраниться, поэтому не обращали на его окрики особенного внимания.

– Посмотри, какой колдун! – воскликнула Валя, и Зина рассмеялась. Маленьким тонким пальчиком девочка указывала на старый раскидистый дуб, спрятанный поодаль в темном бору, часть веток его зеленела от богатой листвы, а часть, будто обожженная, была оголена, и тонкие сучья этих веток простерлись, словно когти, в сторону дороги.

– Хохотушки! Цыц! Я вам говорю!

Елисей ругался, но старческий его голос звучал смешно и только веселил детей. Белые одуванчики устилали опушку леса и поляны, бегущие вдоль дороги, прикрытой от бора кустами костяники, дикой смородины, лопухами и подорожником.

– Скоро клубничное поле проезжать будем. Пойдут ягодки, потом и грибочки. Недолго осталось.

За бором простерлись огромные поля, богатые мелкой, но вкуснейшей клубникой; места эти хорошо знали Федотовы-кузнецы, и знания о них, приметы, как отыскать эти поля среди множества других, передавали из поколения в поколение. Елисей всякий раз учил внучек, как найти эти поля: чтобы в память врезались отличительные знаки, и чтобы они никогда не забыли тайный путь к ним.

– А когда клубнику поедем собирать?

– Уж недолго осталось, скоро ягодки созреют.

Вдоль дороги показалась цветущая сныть, чьи маленькие соцветия-звездочки устилали нежно обочину. Сныть напоминала борщевик, только была не опасной, а питательной: ее издревле ели старики; к тому же борщевик был злее, грубее, он был колючим и намного выше.

– Ох, до чего хочется опять пиканов, душу бы отдал! – пробормотал Елисей, вспоминая, как еще совсем недавно, до цветения пиканов, они с Марфой вволю наелись этой душистой травы с землистым, грибным запахом.

Солнечный свет причудливыми вкраплениями стелился по земле, проникая сквозь заросли зеленой листвы берез, растущих по краю лощины, в которую увел их телегу бычок. В сырой прохладе, проникнутой сладкозвучным хором птиц, ничто не предвещало беды. Казалось, вся природа радовалась лету, и лесная тишина, сливавшаяся с трелью соловья, жужжанием шмелей и пчел, которая стала неотъемлемой частью этих мест, как тревожное шуршание листвы, как гулкий ветер, усыпляла бдительность.

Внезапно послышался странный хруст, будто за телегой бежали олени или кабаны, населявшие бор. Елисей не успел оглянуться назад, как увидел нескольких бородатых мужчин, выскочивших из густо разросшегося в низине ивняка и схвативших быка за поводья. Уставший бык дернул головой, но тут же послушно встал. Черные от солнца лица их были обезображены каким-то нечеловеческим, животным, хищным выражением, ноги их были обмотаны кожаными самодельными сапогами-валенками, фуфайки, нештопаные, грязные, лохматились, в руках одного из них, широкоплечего, кто стоял ближе всего к Елисею, был топор. Под густыми бровями блестели большие пронизывающие глаза, по-медвежьи исподлобья глядевшие на бывшего кузнеца.

Сомнений не было: это были разбойники, и участь Федотовых бы-ла предрешена. Те самые бандиты, которых много развелось после Гражданской войны и с которыми долгие годы советская власть вела борьбу, ловила, осуждала, отправляла в лагеря, но никак не могла до конца выкорчевать эту чуждую социалистической стране прослойку. Потому что разбойники скрывались в лесах, жили в землянках, меняли свое расположение и выбирали разные дороги, где они грабили, да и в целом они слишком хорошо знали местность, чтобы позволить поймать себя.

Елисей при виде разбойников остолбенел, но все-таки смог выдавить из пересохшего горла строгие слова:

– Валя! Зина!

Девочки тут же все поняли и подскочили к нему, прижавшись маленькими телами к старику-деду. Он обнял их, бросив поводья. Испуганные, хорошенькие, как куколки, они смотрели большими глазами из-под бархатных ресниц на разбойников и, кажется, по виду деда понимали, что те их убьют. Слухи о бандах доходили до Степановки, и Елисей знал, что они жестоко расправлялись со всеми, кого грабили.

– Деньги давай, старик! – прикрикнул главарь с медвежьими глазами.

– Так было бы что – отдал бы все, голубчик, – произнося слова эти, Елисей тут же, не медля, высунул из-за пазухи гомонок и протянул главарю. Тот схватил его и вытряс деньги.

– У тебя тут не густо, я смотрю. Али спрятал где?

– Было бы что прятать! – говорил Елисей бойко, но голос его дрожал. – Не от великого богатства везу мох в Пласт. Не от богатства работаю на старости лет. Вот их, – он кивнул на внучек подбородком, – поднимать надобно. В колхозы всех загнали, денег теперича нет, только труд за палочки – все, что осталось нам.

Трое человек, стоявшие поодаль, увидев замешательство главаря, высунули ножи и стали подходить к телеге,