Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

и за то, что вовлекла несчастного Семена, готового ради нее на самые опасные поступки, в это темное дело. Но как она могла знать? Как могла предвидеть такой поворот? Она напишет письма Сталину и Вышинскому. Опять. Не побоится за себя, за свою шкуру – во второй раз заступиться за арестованного; нет, бояться – значит не жить. Пусть Ларчиков и его сообщники сделают с ней все, что им угодно… никто не заставит ее молчать.

И вдруг муж ее, Гаврила, весь представился Агафье таким, каким он, наверное, сейчас был: худым, болезненным, изнеможенным, с бритым неровным черепом, без бороды, в казенной одежде, на нарах.

Он как будто смотрел на нее строго и осуждал ее за все промахи и просчеты, которые она по наивности своей умудрилась совершить в эти опасные, томительные месяцы. «Не спасла ты меня, женушка, не спасла! Видать, не шибко любила». Верно, так он думал теперь в тоскливом ожидании, не получая от нее добрых вестей. И она бы на его месте так рассудила, разве нет? Агафья и раньше представляла себе мужа в заключении, словно нарочно хотела хлестать себя жгучими горькими думами, но теперь было другое, совсем другое: слишком отчетливое видение, будто наяву, словно кто-то опрокинул на нее чан с кипятком, и она вся горела – то совесть вздымалась ожогами на бледной ее коже. О, как она ненавидела себя! Как презирала!

Да, она не любила мужа по-настоящему, раз допустила столько ошибок, раз не хотела думать, соображать, раз не была осторожна. Не любила – какое простое объяснение! Но зачем, к чему эта ложь про саму себя, ведь знала же, что любила Гаврилу больше самой себя, знала, что охотно поменялась бы с ним местами, лишь бы быть уверенной, что его не обижают, не пытают и не истязают. Стало быть, из ненависти одной к самой себе придумывала, наговаривала на себя. «Ты погоди ненавидеть, ненавидеть всегда успеется», – вдруг прозвучали в уме, охваченном бесовским дурманом, такие простые и прохладные, полные свежести слова, когда-то сказанные Гаврилой в клетушке-комнатке Миасского барака. Когда же было ненавидеть, если не сейчас?

Но нужно было идти в избу. Нужно было готовиться к проведению занятий в литературном кружке, помогать матери в огороде, воспитывать детей. Непостижимо, но горе не изымало из жизни быт. И это было одновременно и неуместным наказанием, и ее благословенным даром: если она справится с каждодневными обязанностями, неся в душе черную пропасть отчаяния, значит, она справится со всем. И, сутулясь, как старуха, она пошла в дом. Но уже перед дверью из сеней в комнату Агафья будто что-то вспомнила, всколыхнулась и распрямила статные плечи.

Глава двадцать шестая

1938 год

Косогорье утопало в летней зелени. Как дворцы, раскинувшиеся березовые рощи шелестели под порывами теплого ветра, шершаво перешептываясь о том диковинном и небывалом, что происходило на их глазах. По лесной чаще со скрипом катилась ведомая старой лошадью телега сельского милиционера Луганского. На телеге той позади Луганского ехал худой человек с длинной бородой. Когда он уезжал из поселка, вспаханные влажные холмы чернели, а невзрачный лес, исписанный нитями веток, просвечивал насквозь; теперь же взгорья и низины покрылись изумрудным ковром, а луга пестрели разнотравьем: медуницей, одуванчиками, ветреницей. Колыхались на ветру пушистый ковыль, тимофеевка, овсяница, лисохвост, и мрачный кальвинистский сбор уже не сиротливо высился на пригорке – он весь был окутан вековечными дубами, словно спрятан ими, и весь будто ожил от буйства пьянящей глаз зелени.

Трактористы, один из которых был Федор, завидев телегу, заглушали мотор, кто успевал махнуть рукой, кто что-то выкрикнуть. С холмистых полей сбегали женщины: бросая ненадолго работу, они приветствовали человека в телеге. И везде, где бы ни проезжал милиционер, пока не прибыл в участок, светлая радость перекидывалась от человека к человеку, и уже скоро о возвращении отца Михаила гудел весь поселок. Весть дошла и до Арины. Она вместе с другими домоседками шла теперь по дороге встречать священника. Тяжело ступала она, беременная четвертым ребенком, – с каждым разом отекала все больше, но она не помнила в этот день ни своего положения, ни усталости, и обычно сдавленное под грудиной сердце билось легко, а легкие дышали на удивление свободно.

Сколько счастья принесло в Косогорье это событие, и всяк подходил позже вечером к дому священника и приносил гостинцы: кто мед, кто банку соленых огурцов, грибов, кто варенье, кто пироги, кто ломоть сала.

А днем, когда Михаил, встреченный детьми и семьей у участка, отправился домой, Арина задержалась, колеблясь: зайти или нет. Луганского она знала давно, еще когда была активисткой; он всегда с большим уважением относился к ней и ее семье. Но случай решил дело без ее вмешательства: Андрей Луганский сам вышел к ней и вместе с ней глядел, как священник идет домой, окруженный толпой людей. Луганский был худой, широкоплечий человек с узким тазом; от природы награжденный сложением атлета, он занимался всю жизнь не спортом, а борьбой с бандитами, разбойниками, грабителями, ворами. Арина любила седые усы его, так не сочетавшиеся с узким лицом и худым станом, любила его добрые глаза под широкими серебристыми бровями.

– Что, Арина, не напрасны были труды ваши? – сказал он ей бодро.

– Не напрасны, Андрей Владимирович, – ответила она сквозь широкую улыбку, которая никак не слетала с лица. – Осталось только добиться, чтобы Степана и Матвея Тихоновичей освободили.

– Эх…

– А что такое?

– Там не все так гладко.

Арина встрепенулась, и радостная улыбка медленно сошла с губ.

– Разве они замешаны в чем?

– Не могу сказать.

– Что так?

– Эх… Скажу только, что неправедные дела они делали.

– Неужто в самом деле портили технику?

Луганский покачал седой, коротко стриженной головой, и Арина поняла, что верно угадала то, что он не хотел ей говорить.

– Вы это знаете наверное, то есть точно?

– Я это знать не должен, Арина. Мое дело маленькое – увезти и привезти, я просто конвоир. Но кое-что знаю от товарищей по службе. Уточнял я, ведь за них все писали, все просили, и я просил.

Арина тоскливо потупила взор, борясь с наводнившей ее обидой: сколь легко она выходила из себя, будучи в положении, и уже будто не помнила, какое радостное событие привело ее к милицейскому пункту.

– Как страстно хочется, чтобы ничего этого не было, чтобы все люди были хороши, добры и благородны, Андрей Владимирович. Чтобы подлость человеческая была искоренена не только из поступков и помыслов людей, но из самого русского языка были выкорчеваны