Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

со своей бедой, со своим нашествием – нашествием зла на его семью. И он, безропотный, безответный, должен будет сносить и побои матери, и собственные непресекающиеся унижения, потому что ни сила его ненависти, ни сила его праведного гнева не были важны в схватке с Герасимом: важно было только слово Полины и кулаки отчима. Женя был мал и слаб, немощен и болен, физически не развит. Как он сможет защищать мать до самой старости, когда не знал, как вытерпеть еще четыре года один на один со спивающимся зверем? О, Наташа, что ты натворила, что наделала ты, почему не увлекла его за собой? Как посмела ты бросить свою семью и несчастную мать? Как? Разве сможет Женя когда-либо простить тебя за это предательство? Но, думая так, полагая, что не простит ее, он твердо знал где-то далеко, в дебрях затаенных и устремляющихся в даль небосклона мыслей, что сам же убежит к Наташе, лишь только появится такая возможность. И собственная совесть заранее, уже в этот миг, начинала мучить его.

Пути жизни были спутаны, и неправильны, и болезненны, и насильственны, словно кто-то сверху нарочно вел его через тернии, и терзал его, и хлестал его, и учил выдержке и унижениям, и, закаляя так его дух, очень рано творил из маленького больного человечка, словно из мягкой глины, настоящего мужчину. Откуда ему было знать, что очень скоро наступят времена, когда слабым людям останется очень мало места на советской земле!..

Глава двадцать седьмая

1938 год

Агафья знала точно, что Гаврилу не отправили на этап, что произошла задержка, потому что началось разбирательство по его делу: как и обещал в своей телеграмме сам Вышинский, они должны были обязательно все проверить. Каждый день она ждала радостных или, наоборот, печальных вестей, особенно после письма матери Семена Новикова, а вести все не приходили. Заключив в себе одной бездонное отчаяние, она так и не призналась родным о том, что все ее надежды несколько дней назад рухнули.

Сегодня Агафья пришла в школу, чтобы провести литературный кружок для тех детей, кто оставался в городе и не уезжал в деревни к родственникам. Ее позвала к себе директор – пожилая полная женщина с больными отекшими ногами, которая едва ходила. Каждый шаг давался ей с таким трудом, что казалось, ей бы мечтать о спокойной старости и не желать работать, но она была так бодра, улыбчива, так трудолюбива, что, всякий раз глядя на нее, стыдно было жалеть себя.

Антонина Петровна расспрашивала Агафью об успехах ее учеников, о литературном кружке.

– Как же у вас такие высокие отметки у всех? И ведь Геннадий Иванович не поверил вашим успехам, экзаменовал ваш класс и возвратился ни с чем. Сказал, чтоб так хорошо знали свой предмет в новой школе, это дорогого стоит. А ведь вы так молоды. В чем ваша тайна, Агафья Павловна? Верно, вы знаете, как увлечь детей книгами. И это в наши дни, когда техника стала намного важнее литературы. – Сказав последнее, она глубоко вздохнула.

Агафья не боялась директора, не боялась даже после того, как арестовали Гаврилу: она знала, что та относилась к ней нежно, как к дочери. Геннадий Иванович в прошлом был преподавателем словесности и литературы, и его похвала, как бы Агафья ни хотела признавать это, значила очень многое для нее. На круглых щеках ее зарделся румянец.

– Я просто никогда не лгу и не утаиваю ничего от детей. Я говорю прямо – так, как было на самом деле. Как жил Лев Толстой, Максим Горький. А в русском языке, если вдруг встретится какое-то редкое слово, значение которого я точно не знаю… я переворошу все словари в библиотеке, не успокоюсь, пока не найду его. И ученикам прививаю такую же дотошность и любовь к точному выражению мыслей – почти математическую точность. Потому что без этого… Без этого, как ни старайся, а люди не могут понять друг друга, не могут постичь доводы разных сторон. Как-то на литературном кружке я предложила провести обсуждение, разделила класс на группы и двум группам предложила подготовить неточные, расплывчатые доводы, а двум другим – точные, основанные на цифрах и фактах. – Рассказывая об этом случае, когда ее же ученики взбунтовались против нее, но она смогла их убедить, Агафья загорелась и заволновалась, ей стыдно было хвастать, а выходило, что она именно это и делала. Но по-другому невозможно было рассказать об этом замечательном случае! – И они сами своими глазами увидели, что творит словоблудие, как оно усложняет рабочий процесс, как мешает достичь соглашения и решить вопрос и как легко становится работать и взаимодействовать с людьми, когда человек предельно точен в своих формулировках. А затем мы разбирали тексты Горького и Толстого, и класс убедился, что самые красивые и сложные их мысли всегда точны, всегда бьют в самую суть вещей. То есть я смогла доказать им, что, изучая произведения классиков, они многому могут научиться у них: тому, что им пригодится в жизни и технической работе, а не только в мечтах.

– Кто вам подсказал такую идею? Это ведь блестяще! Вы же не городская, насколько я помню, учились в сельской школе? Кто были ваши учителя?

– Я не думаю, чтобы меня кто-то научил этому.

– Значит, вы дошли до этого сами?

– Может быть. Но вы же понимаете, что я никогда бы не дошла до этого сама, не сложись… – Вспомнив обо всех перипетиях своей жизни, она сбилась. – Не сложись множество обстоятельств в моей жизни воедино. – Она задумалась на мгновение, готовясь признать когда-то отвергаемую ею правду. – Да, верно было бы сказать, что всем этим я обязана советской системе образования и вообще – советской системе.

Глаза Антонины Петровны на мгновение как будто вспыхнули.

– Как ваш муж? Есть ли вести?

– Нет, к сожалению…

– Все образуется, надо верить…

– Я и верю.

– Вам, должно быть, так тяжело, я не знаю, как бы вынесла, а вы еще так молоды.

– Да, а выносить приходится…

Агафья замолчала и увела взгляд куда-то в сторону, в окно, где шуршал дождь, но чувствовалось, что она скажет что-то еще, потому Антонина Петровна не отпускала ее.

– Знаете ли, я порой так думаю… – продолжила Агафья. – Перед нашей страной стоит столько задач: догнать и обогнать капиталистические страны, защитить народ от их агрессии, поднять уровень образования… И воспитать человека будущего. И сделать это последнее должны такие простые люди, как мы с вами, и мне порой кажется, если отнять у меня