Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

все-таки выжили через столетия, через века… иначе не было бы ни Демида, ни Настасьи, ни Зои, Коли, Володи и Галечки, ни того же Калинина, который меж тем странно притих в телеге. Демид обернулся и увидел, что старик заснул, подложив под голову побольше соломы. Маленький, сухой, сердитый, он весь застыл, и только плешивая седая борода его подергивалась во сне, а тонкие бесцветные губы что-то как будто жевали или говорили: должно быть, ему снился сон.

Нет, советские люди были не такими, чтобы нападать на него, сказал себе Демид, вспоминая надуманные тревоги Настасьи, а работу он свою никогда не бросит: не для того согласился когда-то стать милиционером, хоть и платили намного меньше, чем на заводе. Он знал, что это было его призвание – бороться с бандитами и ворами, обеспечивать порядок в поселке и через это быть полезным не только себе, но и всему родному краю. Внезапно какая-то ледяная сила будто пошевелила волосы на голове, и Демид почувствовал, что ему непременно нужно обернуться, и сделать это как можно скорее. Он резко повернул голову и увидел, что старик Калинин не спал, как спал всего минуту назад, а сидел, прожигая его угрюмым и злым взглядом, одна рука его была за спиной, словно он что прятал от Матвеева. Топор? Полено? Неужели все-таки Настасья была права?

Весь вечер того же дня Настасья ждала мужа, то и дело выходила на улицу, сидела на лавке, провожала взглядом колхозников, возвращавшихся с работы. Все были приветливы, все здоровались с ней, и она знала, что любят ее не за нее саму, не за ее сложный, но все-таки добрый нрав, а за то, что она жена уважаемого всем селом человека – Матвеева Демида Никитича. Как это ни странно было для самой же Настасьи, осознание такого предпочтения не ранило и не обижало ее, наоборот, оно заставляло ее любить Демида еще больше. Весь день, что она проживала порознь от мужа, казался ей пустым и лишенным цвета, и лишь только добродушная улыбка Демида могла снять с души налет печали, скуки, бессмысленности утекавшего времени.

Была ли когда-либо в свете женщина, любившая мужчину больше Настасьи Кошкиной? Возможно, и не существовало такой никогда. Другая на ее месте точно сказала: «Как бы ни любила мужа, а детей люблю больше». Или же: «Как ни почитаю суженого, а все равно не сгину, если его не станет, посвящу всю себя, каждый вдох – детям, внукам, но не сгину». Настасья же знала всегда, что без него она, как цветок без воды: высохнет скорее, чем зайдет солнце.

А Демид все не возвращался. Грозные свинцовые тучи медленно стягивались на небе, как полчища перед битвою, тяжело нависая над землею и наполняя воздух духотой и предчувствием грозы и вспышек молний. Когда Настасья уже успела заскучать, редкие, но сильные капли стали падать на дорогу, на кусты и белые благоухающие яблони, и она почувствовала, как влага проникла сквозь косынку и волосы. Ей пришлось уйти в избу, где она затворила все окна и стала ждать, сидя у окна. Дети все вместе делали уроки за столом, и Зоя только покрикивала на хулиганивших исподтишка братьев:

– Молчите! Молчите, окаянные! Не мешайте!

Галечка поначалу играла тихо в углу, а затем стала подбегать к братьям и дергать их, что-то рассказывать, смеяться вместе с ними.

Меж тем небо рассекли рваные линии ослепительных молний, целая их череда, и уже спустя несколько мгновений по поселку прокатились оглушительные раскаты грома. Вдруг дождь стал не капать, а лить бесконечным потоком, своей серебристой пеленой застилая улицу. Налетел беспощадный ветер, ударив по крыше, по яблоням, по липам, сгибая их вдвое и сметая нежный белый цвет с тонких веток, как снежный дым. Настасья привстала с лавки, захлопнула окно и окаменев смотрела на это буйство природы.

– Что же Демид?! – воскликнула она. – Весь промокнет под дождем. Ох, бедный, бедный мой, в такую непогоду возвращаться домой!

А потом другая мысль, пронзительная, как пуля, пришла ей в голову: что, если под удары грома Калинин зарезал беззащитного Демида? Но нет, ведь он уже должен был возвращаться без него! Так что же? А если тот напал на него еще утром?

– Мама, он остановится, переждет грозу у соседей, – послышался спокойный голос Зои.

– Мне бы твое равнодушие, – ответила Настасья не без ехидства, но слова падчерицы подействовали на нее, уняв немного смятение, и она продолжила ждать мужа у окна.

Через час небо просветлело, и ураган прошел, словно его вовсе не бывало, только яблоневый белый цвет поредел, да на зеленой траве валялись мокрые лепестки и поломанные ветки. Омытая листва в саду сверкала от вечерних слез, а стекла окон, обращенные к заходящему солнцу, были похожи на расписанное бриллиантами чудо: капли, сплошь усыпавшие гладь окна, теперь блестели в лучах алого светила всеми цветами радуги, как самоцветы. Настасья видела их и любовалась ими, но через это восхищение не могла совладать с собой: при виде кровавого багреца в этих слезах на стекле страшное предчувствие овладевало ею все сильнее.

Нет, Калинин не напал на Демида, нет. Уж сколько таких Калининых муж перевозил! Их ли бояться? Опасность пришла, верно, совсем с другой стороны: это Ольга, которая вчера приехала под странным предлогом в Аргаш, это она была причиной их несчастья! Он отправился из Усть-Катава не домой, а в Климовку, к ней, злой и старой, но все-таки околдовавшей его вчера! Снедаемая ревностью, Настасья ходила из угла в угол, и любое дело, которое она начинала, валилось у нее из рук: будь то вязание, прядение или тем более стряпня.

Да, что-то случилось, теперь это было точно, теперь уж ничто незначимое не могло объяснить столь долгой задержки. Он либо погиб, либо… хуже того: был у Ольги. Любое из этих событий знаменовало конец всему, и от мыслей об этом Настасья переставала дышать, сердце замирало, и одни только слова шевелились на устах: «Не хочу больше жить, не желаю!»

Совсем стемнело, дети легли спать, и в душе Настасьи поселилось такое отчаяние, что она, неспособная ни что-то делать, ни произносить слова, ни есть, ни пить, только лежала на кровати и рвала на себе волосы, чувствуя, как кислота разъедала голодный желудок. Где же он? Что с ним случилось? Пусть он только приедет домой, она все ему простит, все!

Он мертв, это всего вернее; ледяной, равнодушный голос внутри зачем-то говорил ей, словно глумился над ней и хотел как можно сильнее ранить ее, добиться того,