Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

в совершившемся настоящем. Потому вопросы эти застывали не на устах, а в самых робких мыслях их, так и оставаясь навсегда непостижимой загадкой для обоих. Нужно было смириться с неизвестностью, как бы загадка эта ни распирала грудь.

Когда стало окончательно ясно, что Семен не сможет сию же неделю обрадовать Агафью добрыми вестями, она решилась ехать домой: нужно было собирать письма, нужно было писать Сталину и Вышинскому, нужно было возвращаться к работе, ведь отпуск ее подходил к концу. И только в последний вечер перед ее отъездом Семен наконец решился спросить ее:

– Хорошо ли вы жили вместе с мужем? Не обижал он тебя?

– Что ты, Семен! – Агафья вспыхнула, налившись краской стыда и какого-то странного полуиспуга-полусмущения: неужели он решится заговорить теперь о чувствах? Как это было возможно в нынешних обстоятельствах, неужто он не понимал, что она изо всех сил подавляла в себе тоску по мужу и безутешную боль оттого, что он был несколько месяцев в заключении и вскоре будет отправлен на этап? Неужели не понимал, что она скорее порвет его на части, чем будет терпеть подобные разговоры? – Никогда такого не было. Ты пойми… – она помолчала, глядя в его большие, странно-доверчивые для его должности и возраста глаза, а затем сказала строго: – Ты не приехал к нам, не написал. Я истолковала это по-своему.

– Не говори ничего, не надо, – он резко прервал ее, поняв вдруг, что сам не вынесет подробностей. – Только я виноват, я знаю. Не было дня, чтоб я не корил себя.

И вдруг злость на него за то, что он решился затронуть эту неприятную тему, иссякла в ней, сменившись жалостью.

– Да будет тебе, – с заботливой горячностью стала убеждать его Агафья, – ты еще встретишь свою любовь, женишься, детишки появятся, и самому смешно будет, что когда-то мы сидели здесь в этой комнате и говорили о таких вещах.

Но ее заботливость вызвала в нем только чувство горечи, и его всего будто передернуло от ее слов.

– Нет, Агафья. На это я уже не надеюсь.

И он бросил на нее такой странный, такой долгий и неуютный взгляд, что вмиг всколыхнул в ней давно забытое, словно потертое воспоминание далекой юности: заснеженное чистое поле с редкими обледеневшими проталинами, узкая река, спрятанная в ноздреватых сугробах, маленький деревянный мост, перед ним расступаются седые березы с нитеобразными ветками, и под ними стоит молодой Семен – стоит и пожирает ее глазами, а она уходит от него, оглядывается, но он, словно околдовывая ее, упорно смотрит ей вслед.

Агафья опустила глаза на свою чашку, в ней остывал чай; внутри нее разгорелся внезапный пожар, и в этом пламени смешалось все: и стыд, и счастье, и грусть от воспоминания, и боль, что не могла помочь его неугасаемому чувству к ней. Они долго так молчали, смотря то в окно, то друг на друга, не находя слов, и ей нестерпимо хотелось сбежать, лишь бы только не быть в этой комнатке, не сгорать от смущения. Наконец Агафья заговорила:

– Почему, Семен… скажи, почему так много невинно арестованных?

– Я все думал, когда ты спросишь. Думал, не спрашиваешь, значит, боишься меня.

– Ну что ты…

– Я не могу ничего тебе сказать. Совсем ничего… Кроме того, что… – он задумался, будто взвешивал каждое слово. – Раньше, еще год назад… сажали за дело… скажем, если человек вредитель, если участвовал в заговоре, мошенничеством занимался, воровал… Но в прошлом году как-то странно все перемешалось, и очень много вопросов у всех.

– Даже у вас?

– Даже у нас.

– Гаврила говорил, что троцкисты попытаются связать себя со Сталиным кровью и намеренно развяжут репрессии, чтобы очернить его имя.

– Никогда… никому… не говори этого больше! – сказал он твердо, выделяя каждое слово. – Но твой муж… недалек от истины.

– Семен, скажи, не смутили тебя эти репрессии?

– Что ты имеешь в виду?

– Да вот что… Зная то, что знаешь ты, как можно продолжать работать и не утратить при этом веру в то, что делаешь? Я так страдаю за Гаврилу, что порой грех на меня находит, усомнишься в самом несомненном…

Но Семен перебил ее:

– Веру можно утратить и просто так, как и любовь, – зависит от того, как ты веришь и как ты любишь. Я одно скажу: родину, как и мать, нужно любить и принимать всякой, даже когда она не права. А если твоя родина – страна большевизма, то тем более ей все простишь.

– Да… кажется, я понимаю… в глубине души ведь знаю, что ты прав. Но я как будто стыжусь своей непоколебимости, того, что люблю большевизм даже несмотря на то, что сделали Гавриле. Он настоящий мужчина, думаю я, он все выдюжит. Словно кто-то поставил на разные чаши весов мою любовь к нему и мою любовь к стране, Сталину; мне как будто стыдно сказать, что я одинаково люблю и то и другое. Люди не поймут, засмеют, не поверят; это кощунство, скажут иные. Только тебе одному могу сказать об этом. – Она сделала глоток холодного чая. – Знаешь, когда я учу детей в школе, когда понимаю, что от моего труда и труда тысяч таких же педагогов зависит будущее нашей страны, целых ее поколений, в такие моменты, когда я особенно остро это ощущаю, – а они случаются часто, – я готова на любое самоотречение, лишь бы вести урок, объяснять детям сложные темы, приучать к труду, прививать стремление к знаниям, доброту. Мне порой мерещится даже, как будто это не я сама говорю в такие часы, а какие-то огромные неведомые силы добра воплощаются во мне и руководят мной, говорят моими устами, управляют другими педагогами и миллионами советских людей, совершающих грандиозную стройку в стране. Как будто искренне поверив впервые за тысячи лет, что человек человеку друг, а не волк, мы впустили эти незримые силы добра на землю, и они воплотились здесь, на русской… на советской земле. Мы явим миру то, что он никогда не видел прежде, я в это верю, а значит, нельзя отступать при первом ударе в спину. Нет. Так это не делается. Не делается так.

В это самое мгновение, когда он совсем не ждал, что-то перевернулось в душе Семена. Еще несколько дней назад он с разочарованием отмечал изъяны в столь преувеличенной им в собственных воспоминаниях красоте Агафьи, а теперь они вдруг стали незаметны взору. Он как будто растворился в том, что она говорила, и видел не ее лицо, глаза, не ее оболочку, а что-то другое, неуловимое, что было здесь же и что обладало мощью и