Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

красотой, несопоставимой с земной, человеческой. Семен внезапно осознал, словно его пронзили огромной иглой от макушки до пят, что он никогда не любил тело Агафьи, совершенное от природы, что тело это было только воплощением ее прекрасного духа, и без него оно не имело никакой власти над ним. Он попал под власть ее духа и – плохо это или хорошо – будет вечным рабом ее. Можно было однажды освободиться от внешней красоты, но от бестелесной – никогда.

А она продолжала:

– Порой случаются такие странные перемены во мне, я все пытаюсь возмутить в себе какое-то отчаянное сопротивление всему… Потом утихаю и раскаиваюсь. Наверное, это оттого, что я еще молода и не могу отказаться от самой себя, от своей непрожитой жизни, оттого бунтую и все жажду вселенской справедливости здесь и сейчас, а не через десять, не через сто лет. Кажется, надо стать старше, спокойнее, надо принимать все так, как есть, видя, где можешь исправить, а где не можешь – закрывать глаза. По-другому не перенести тяготы жизни. А потом думаю, после всех этих терзаний и метаний: как хорошо человеку с простым умом – как легко ему поверить, как легко ему внушить себе, что он не сомневается в будущем торжестве человечности и коммунизма в мире, где варварство, дикость, жестокость являются нормой морали испокон веков. А потом другие мысли сменяют и эти: ведь поверила я сама, со своим сложным умом, в котором каждый день новые думы закручиваются, путают меня, терзают. Стало быть, может поверить всякий, и нет никаких ограничений ни для одного человека, будь он прост или сложен, нет ничего невозможного, понимаешь? Должно быть только стремление поверить в торжество света.

– Ибо всякий характер измеряется силой своего стремления. Где-то я это слышал… Потрясающие слова.

– Сколько силы в них! – легкая улыбка чуть тронула ее полные губы.

Они не заметили тишины, рассеявшейся за этими словами в воздухе, и когда Семен заговорил, казалось, мысль их не прерывалась совсем:

– Когда-нибудь, через сто или двести лет на земле не останется подлости, трусости, варварства, эксплуатации одного другим, не будет слез и неправедных дел. И нам, быть может, даже горько не от самых изъянов еще пока социалистической жизни, а оттого, что мы не застанем это прекрасное будущее. Мы рождены для другого. Знаешь, как в лесу, на опушке? По краю елей-великанов всегда растут березы, потому что в их тени молодые ели выживают, но когда они становятся мощными, то они изводят березки, которые еще совсем недавно отвоевывали для них поляну. Кажется: вроде бы нечестно, но без этого поляна бы не заросла, а вместе они ее постепенно захватили. Мне все чаще кажется, что мы, первые поколения большевиков, и есть те самые березки и наша задача – чтоб мы проложили собою путь для людей, которые придут после нас и будут лучше нас. И вроде бы так обидно сознавать себя всего лишь «березкой», но иначе не придут величественные «ели», это невозможно изменить, стало быть, нужно только сжиться с этим. Вот из всего этого и думается мне: если мы застали самый край прекрасных времен, то как же будут жить наши потомки? Такими мечтами живу я, и хочется верить, что живет каждый советский человек.

Он замолчал, заряженный и еще более задумчивый, чем прежде.

– Так и ты сейчас, – сказала вдруг Агафья. – Была я раньше и красива, и молода, а теперь приехала такая, какая есть, побитая годами, ответственной работой и невзгодами. Но ты – советский человек и я – советский человек, стало быть, мы нашли общие слова, и ты помог мне.

– Агафья! – только и смог сказать он каким-то странным укором, словно она уколола не себя, а его.

– Не жалей меня, только прошу, не жалей! – вдруг с обидой сказала она, чуть морща красивое лицо. – Думаешь, я могу стерпеть жалость? Думаешь, я хочу, чтобы меня или Гаврилу кто-то пощадил, когда не щадят других, когда, быть может, сами люди не щадят себя, как не щадили себя их предки… Были наши земли богаты всем, только люди были бедны, и заключалось в этом столько несправедливости, как была какая-то суровая несправедливость в том, чтобы колхозники отдавали весь хлеб по низким ценам государству…

– Агафья, ну что же ты совсем… да разве об этом… Мы ведь уже обсуждали это!

– Нет, не перебивай меня, прошу… Я и так все время теряю нить, столько всего в голове: и праведного, и не очень… Так вот… да… Отдавали государству, ведь за этот хлеб закупали оборудование для заводов и МТС. Потому что нашей стране запретили приобретать технику в обмен на золото. Стало быть, хлеб наш – и есть самое настоящее золото. Когда-нибудь колхозникам этих лет отольют золотые памятники за их подвиг, за то, что они прожили жизнь, полную лишений, с тем только, чтобы их потомки жили в достатке. Века будут полны их торжественным и суровым сиянием. Гляжу я на этих колхозников и думаю: захотят ли они, если спросить их, чтобы их правнуки жалели их? Или надобно, чтобы потомки гордились их подвигом? К чему жалость сильным духом? Где б она пригодилась? Нигде б она не пригодилась, никуда ее не приткнешь. А раз нельзя жалеть после – нельзя и теперь. И себя – нельзя…

– Ты верно говоришь, – заметил Семен. – Я не знаю, как я поведу себя, случись со мной несправедливость… Но так хочется думать, что я не буду жалеть себя.

Знала ли она, понимала ли, несколько минут назад так легкомысленно принижая себя, что он всякую ночь ворочался в кровати, не в силах заснуть, пока не прокрадется тихо в ее комнату и не простоит у ее кровати, может быть, полчаса, может быть, и того дольше, с таким особенным, проникновенным трепетом любуясь ее нежными и в скрытной темноте кажущимися такими детскими чертами, впечатывая их навсегда в память?..

На следующий день он посадил ее на поезд до Миасса, и перед самым расставанием, на перроне, Семен крепко обнял Агафью, она испугалась, что он расцелует, но он не расцеловал ее. Слова вышли все какими-то не такими – что бы они ни произносили, все казалось не то, все было не о главном, все было даже не устлано, а пропитано будничностью, приземленностью, – так что и запомнить нечего.

– Всего тебе самого прекрасного, Семен, крепкого здоровья тебе и Авдотье Никитичне.

– Передавай приветствие своим родителям. Помни, что все наладится.

Когда поезд тронулся, Агафья привстала и отчаянно замахала ему из окна рукой,