Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Вдруг неожиданно за ними вышел высокий человек, неестественную худобу которого не могло скрыть даже пальто с меховой подкладкой. На голове его, в отличие от остальных, была шапка-финка из серого меха, с верхом из темно-серой шерстяной ткани, а на пальто был пристегнут меховой воротник. Он замер долее всех, когда увидел ее, и, сделав несколько шагов вслед за остальными, вдруг остановился и вновь бросил осторожный, но в то же время смелый взгляд на Агафью. У него были большие доверчивые иссера-зеленые глаза и черные усы, так не шедшие его вечно молодому лицу.

Сердце Агафьи затрепетало во вдруг сузившемся горле, а лоб, казалось, кто-то стиснул кулаками, ей показалось, что она теряет сознание, потому что чуть поодаль, у длинной высокой стены здания, вежливо пропуская прохожих, стоял бледный Семен Новиков, и она знала, видела, каким-то шестым чувством понимала, что он был потрясен.

Агафья и не заметила, как прошли мгновения, прежде чем Семен оказался подле нее, сделал нерешительный шаг, чтобы приветствовать ее, чуть приостановился, а затем обнял ее крепко-крепко, но так тепло и неуклюже, совсем по-дружески, как будто встретил лишь старого товарища.

– Агафья, ты ли это? Глазам своим не верю, – говорил он радостно и так искренне, что ей тут же стало неловко оттого, что он еще не знал всей правды и даже не подозревал, зачем она нашла его. – Не верю, и все тут! Какими судьбами ты здесь, да еще на этой улице?

– Да я ведь тебя искала, Семен, – сказала она просто, стараясь сразу же ничего не утаивать. – Поэтому мы и столкнулись.

– Вот так неожиданность! Как же я рад! – он все говорил что-то, сам не понимая, что нес, так был возбужден ее появлением, а главное, в нем не ощущалось той настороженности, которая всегда возникает в людях после нескольких лет разлуки и всегда означает немой вопрос: изменился человек или нет, можно ли ему так же верить, как и прежде? Наивная радость как будто застилала Семену очи, и он поначалу совсем не замечал беспокойства красивой спутницы. Они шли вдоль дороги, чтобы не замерзнуть, а он все не умолкал, пока наконец его не осенило: – Что-то случилось, Агафья, для чего ты здесь?

– Да… Семен… мне надо поговорить с тобой кое о чем важном, но… – она замялась, глядя под ноги: рыхлый снег, в котором увязали ноги, прибывал. Все вокруг казалось таким туманным, неустойчивым, укрытым пеленой снегопада, и самый приезд ее сюда казался несусветной дерзостью, чем-то фантастическим, словно вырванным из другой жизни. – Но только не на улице…

– Конечно, конечно. Да ты с дороги? Замерзла, оголодала? Послушай, я сейчас уеду по делам. Знаешь, как поступим? Иди ко мне домой, там тебя встретит мама, она накормит тебя, согреешься, а вечером я приду и мы поговорим.

И так просто он отправил Агафью к себе. Окрыленная, она медленно шла по заснеженным улицам, коря себя за то, что могла подумать о Семене плохо, намеревалась даже мучить его, принуждать помогать Гавриле: простота Новикова, та чистота и ясность, с которой он встретил ее, не оставляли сомнений, что он поможет ей безо всяких условий.

Через несколько минут Агафья почувствовала, что шаги давались ей тяжело и с каждым таким шагом тревожный звоночек раздавался внутри, словно кто-то вероломно, исподтишка точил ее совесть, внушая ей, что на ее глазах совершается предательство и она никак ему не противостоит. Да, образ Гаврилы всплыл перед глазами и теперь неотступно следовал за ней, где бы она ни была: переходила ли дорогу следом за проезжающими санями или поворачивала за угол перекрестка. Неуютное липкое чувство засело внутри, как зараза, и оно усугублялось тем, что Агафья не знала, как поведает Семену о цели своей поездки. Этот человек так доверял ей, он, быть может, все еще любил ее, но ведь этот же человек когда-то променял ее на службу и мирную жизнь без забот о раскулаченной возлюбленной…

В день урагана Емельян рассказал Арине и Федору очень малое: не имел права поведать о большем. Да и товарищи не желали делиться с ним всеми подробностями, все-таки для них он был отрезанный ломоть, сослуживец, покидавший их. Из слов брата Арина поняла только, что к отцу Михаилу местные жители испытывали безусловное уважение, причем не только жители Косогорья, но и окрестных деревень и сел, оставшихся без священников, и это-то и стало возможной причиной доноса: существовала опасность, что на районных выборах он будет соперничать с другими кандидатами. Он теперь был в Минске, и кто занимался его арестом, кто оклеветал – ничего из этого Емельян Котельников не знал.

– Но кто, кто мог это сделать? – спросил Федор.

– Не знаю.

– Это кто-то из райкома? – спросила Арина.

Емельян на миг задумался, но все же покачал головой:

– Не знаю.

– Не могу поверить… – Арина потерла глаза, уставшее лицо ее все больше отекало, но – удивительное дело – становилось все прекраснее, наполняясь какой-то необыкновенной женственной прелестью, разглаживаясь и лоснясь. – Это так подло, так не по-советски, – потяжелевшая Арина с большим трудом вылезла из-за стола и яростно сверкнула глазами. – И кого они очернили? Подумать только! Нашего героя, нашего батюшку, отца Михаила!

В единственной горнице их небольшого дома затаились и тихо играли дети, напуганные воем разбушевавшегося ветра и яростными раскатами грома.

– Но что же Сталин? – сказал Федор, и слова эти повисли в напряженной тишине. Емельян и Арина с удивлением воззрели на него. Он мог бы испугаться, решить, что зря поднял этот вопрос при шурине, но Федор отмел сомнения прочь: он не боялся ни Емельяна, ни доносов.

– А что Сталин? – спросила его жена.

– Как же он это допускает?

Арина хотела было ответить, но брат перебил ее:

– Тут в своем-то районе не справляешься, бывает, есть предатель, а за руку не ухватишь, не пойман – не вор, а ты про целую страну говоришь. Если бы ты… или, скажем, я были бы во главе такого огромного государства… много ли дел мы наворотили? Что стоят редкие жертвы людей, когда речь идет о такой махине?

– Нет, ну погоди…

– Сталин за нас за всех стоит, каждый день рискуя быть преданным и убитым, как Киров, стало быть, и нам не должно роптать. Не будет его – кто за нас, за простых людей, постоит? Быть может, так станется, наступит день, что и некому будет этого сделать.

Федор хотел было что-то еще сказать, но Арина так по-доброму дотронулась до его локтя и потянула его за руку, что