Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

За последние несколько лет священник постарел, глаза стали серыми, бесцветными, в бороде и волосах отчетливее серебрились седые пряди, но он был по-прежнему худым, выносливым, сильным. Сейчас он стоял, пристально глядя то на Никиту, то на Аню, ничего не говоря. Волнуясь, они ждали его ответа.

– Ежели мальчишки эти что попутали или выдумали? – наконец сказал он, и на губах его заиграла непостижимая улыбка, странно беззаботная для столь гибельного часа.

– Вряд ли. Да и не все ли равно, отец? Разве не надо предупредить опасность?

Священник кивнул и прошел в другую горницу, где у окна сидела его тихая строгая жена с дочерью и сыном.

– Слышишь, Елена, – сказал он ей. – Милиционер скоро придет арестовывать меня. Надобно вещи мне собрать самые необходимые.

На сухом лице Елены, испещренном тонкими морщинами, распахнулись ставшие огромными невзрачные светло-карие глаза. Михаил пошел крестить и целовать детей, прощаясь с ними и делая туманные наставления, которые они в этот роковой час не могли понять, но постарались все же запомнить. Елена, ни слова не говоря, стала собирать котомку с вещами, затем положила в нее буханку хлеба, небольшой бидон свежего молока. Когда она собрала узелок, Михаил взял его из ее рук, поцеловал жену в лоб и сказал и ей прощальные слова:

– Господь не оставит нас. Молись за меня и за советскую власть, а я буду молиться за каждого из вас и о каждом из вас попрошу у Бога.

Напряжение росло с каждым мгновением, Никита и Аня переглядывались: им казалось странным и неправильным, что отец Михаил так долго собирался, тратил время на слова, прощания, поцелуи, когда было бы намного лучше, если бы он давно скрылся, ни с кем не простившись. Но еще более диким было то, что теперь, когда можно было бы точно уйти, он не двигался с места, только взвалил узелок на плечо.

– Да, друзья мои, пройдет еще время. Не лучше ли нам сесть за стол: в ногах правды нет.

– Отец, да что же ты ждешь? – не выдержал Никита, когда увидел, что он сел за стол как ни в чем не бывало. Казалось, Михаил совсем не понимал, что происходит, был не только беззаботен, но и даже весел. – Почему не уходишь?

– Да куда же? – не понял отец Михаил. – Ведь за мной еще не пришли.

– Да ведь ты хотел скрыться в подземном ходе…

– И не думал об этом, – удивился батюшка.

– Как не думал? Да разве не для этого мы его с тобой разведали несколько лет назад? Ведь на случай опасности!

– Тогда времена другие были и мы не знали, что ждет нашу страну. Сейчас от советской власти бегать я не намерен. Нет, Никита, если уж во что веруешь – во власть, в правосудие, – так верить надо до конца. Я ни в чем не повинен, это всем известно, стало быть, и осудить меня никто не сможет. Там во всем разберутся.

Ответ отца потряс Никиту и Аню. Получалось, что они зря мчались к нему, зря так запыхались, раскраснелись, зря верили, что спасут священника и что минуты промедления могут стоить ему столь дорого: ничего сделать было нельзя, он сам готов был разрешить сотрудникам НКВД арестовать себя.

– Но, папка, ведь можно же просто укрыться на время, пока они разберутся… Такие подземные ходы не нарочно нам даны… Это провидение.

– Сбегать и прятаться от властей не годится мне ни по духу, ни по возрасту, ни по сану, – еще раз твердо, но уже с едва заметной жесткостью в голосе ответил священник, и все сухое лицо его, которое вдруг осветили выбредшие из-за облаков розовые лучи, пропиталось праведностью и неподдельной решимостью. – Если бы я себя виновным признавал, тогда бы мог сбежать. Но в том и дело, что я таковым себя не признаю.

– Мама! – Никита в отчаянии посмотрел на мать. Елена, как ни была расстроена, оставалась поразительно покойна. А Аня против воли своей почувствовала, что присутствует при чем-то значительном, что запомнится ей на всю жизнь.

– Отцу виднее, Никита. Если он говорит, что все уладится, так тому и быть. С нами Бог.

В детском крике и возне они едва различали голоса друг друга и тем более не могли слышать, как ко двору подъехала телега милиционера, как тревожно зафыркал и заржал конь, как звякнула поднятая щеколда и заскрипели ворота.

Арина посмотрела на Ольгу и Василия как на старших, словно от одного того, что они имели больше жизненного опыта, они могли пролить свет на произошедшее. Но это было совсем не так: они не могли знать больше, чем сама Арина.

– Что же это такое, – простонала Ольга. – Сначала Тихоновичей… теперь батюшку…

– Да его-то за что? – воскликнула Арина, почти не сдерживая одолевавшего ее возмущения. В такие минуты она как будто забывала, что собеседники ее не были виноваты в происходящем, и гнев ее в полной мере выливался на них, а не на виновников совершившегося.

– Как за что? – сказал Василий. – За то, что священник.

– Но ведь его не трогали столько лет, – ответил Емельян, и все лица обратились к нему. – За что бы теперь арестовывать?

– Он не мог быть преступником, мы же видели, никто к нему не приезжал, не приходил, про советскую власть он всегда хорошо говорил, ни одного слова недоброго от него не слышали.

Арина еще раз окинула взором родных: как будто опасалась, что кто-то из них затаил сомнение насчет батюшки и сейчас либо не признается, либо все-таки выскажется. О, она готова была разорвать на части первого, кто посмеет бросить камень в отца Михаила! Но все молчали и с напряжением ожидали, что скажет Емельян, но он как будто замер.

Предательская мысль заползла в голову Арине, словно крадущаяся черная кошка, и она с силой передернула плечами – мысль эта была о том, что брат знал и, быть может, принимал в участие в составлении материала на батюшку, а теперь не хотел говорить об этом, чтобы не выдать себя. Так противно, так тошно ей стало от этих подозрений, что она почувствовала, как темные очертания сеней поплыли перед глазами. Нет-нет, это было все не так, это было не верно, если допустить в себе такие мысли, то что же выйдет, в кого они все превратятся, если перестанут доверять друг другу? С отчаянием во взоре лицо ее было устремлено на лицо брата – холодное, умное, колкое.

– Скажи же, Емельян, слышал ты что об этом?