Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Можешь ли ты что-то разведать? – спросил Василий. – Только честно. Чтоб и себя не подставить, и так осторожно… – он сделал жест глазами и покрутил руками.

– Я постараюсь, – ответил Емельян, и Арина не смогла не отметить про себя, что, несмотря на его высокое самомнение, лицо его теперь было проникнуто холодным благородством, стало быть, можно было надеяться, что он не обманет, не уйдет от сложного поручения. – Хоть я сам неверующий, но отца Михаила всегда уважал, хороший он человек.

– Мы будем ждать, – сказала Арина.

– Спасибо тебе, Емельян, – добавил Василий.

– Да за что же? Еще не за что.

И уже на следующий день, перед самым отъездом, Котельников успел пообщаться с товарищами и спешил домой. Утром поднялся ураган, и он бежал, поскальзываясь, по сырым изгибам бурых холмов, чтобы поскорее укрыться от беспощадных порывов ветра. Березы, сосны, ели сгибались надвое и даже вековые дубы у протестантского сбора ломились, увлекаемые воздушным буйством. Половодье, окутавшее луга и овраги, разгулялось волнами, как море, битое ударами ветра, а когда Емельян подбегал к дому Арины и Федора, вслед за ним обломилась ветка липы с молодыми почками и понеслась вдогонку, хлестнув его по руке, как веником. На сером небе назревали свинцовые тучи, и в просветах между ними бледнело сливочное золото, трескалось алыми прожилками, и вид его был так чужд и так не сочетался с мрачным небосводом, грозящим излиться стеной косого дождя и града, что казалось, и дождь, и ураган пройдут Косогорье стороной.

Агафья не узнала поселок Пласт, когда прибыла в него столько лет спустя. Расположенный в истоке речки Кочкарка, правого притока Кабанки, он был основан как Кочкарский прииск около 1860 года. Удивительно, как в названии населенного пункта был заключен смысл того, для чего он был основан, и особенность всей местности: здесь прямо под домами располагалась пластообразная залежь золотоносных песков. Недра в окрестностях Пласта были богаты не только золотом, но и самоцветами. До революции здесь располагалось три церкви, но в последние несколько лет все их закрыли: одно здание снесли, другое отдали под золотоскупку и чайную, а в третьем открыли школу.

Среди деревянных одноэтажных и двухэтажных домов вырастали каменные и деревянные здания, поселок разросся и стал похож на город: ездили сани, сновали люди в рабочей одежде, бедно одетые и опрятно одетые, встречались здесь инженеры, даже иностранцы – на углу центральных улиц Агафья услышала английскую речь и один раз краем глаза увидела настоящий автомобиль. Люди выглядели такими же, как и в Миассе: не то чтобы беспечность, но довольство жизнью сквозило сквозь чуть хмурые лица, которые теперь были совсем не так угрюмы, как в далеком двадцать девятом году.

В поезде от попутчиков Агафья узнала, что запрещенная в конце двадцатых годов деятельность старателей была вновь разрешена несколько лет назад, и старатели Урала, в том числе и Кочкарского прииска, ринулись в Сибирь, в суровые шестидесятиградусные морозы – на поиски новых месторождений золота. В случае успеха государство снабжало их субсидиями на закупку дорогостоящего оборудования и наем специалистов. В случае успеха старатели законным способом могли заработать за месяц в десять раз больше, чем рабочий получал за целый год. На том, чтобы вновь разрешить деятельность старателей, этих зачастую заросших, небритых, скудно образованных людей, которые, тем не менее, имели истинный нюх на золото, в отличие от молодых свежеоперившихся инженеров, настоял сам Иосиф Сталин. Он полагал, что кладоискатели будут способствовать заселению Сибири и тем самым снижать риски нападения Японии или Китая на дальневосточные границы.

Снег устилал дороги и мостовые, из сугробов торчали кончики кустарников, но снегопад не унимался: казалось, белесая пелена поглотила огромный поселок, – особенно это чувствовалось, если посмотреть вдаль. Там, где улица упиралась в горизонт, застланный домами, зданиями, перекрестками, белый туман затягивал даль, и все терялось в седой и тихой мгле. Было зябко, щеки Агафьи обжигал мороз, но она ничего не чувствовала: с каждой минутой сердце ее пылало все жарче, а легкие сковывала какая-то колкая морозная духота. Как примет ее Семен? Найдет ли она его сейчас, найдет ли вообще сегодня? Как посмеет явиться ему на глаза? Не сгорит ли от стыда перед ним? Но она все шагала по белому снегу – шаги давались ей с трудом, как и другим путникам: снег засасывал валенки, – про себя решив, что уж теперь не остановится, как бы ни разрывалось все ее существо от навязчивых, неодолимых сомнений.

Вскоре Агафья замерла у двухэтажного каменного здания, построенного, скорее всего, года два-три назад. Серое строение с непривычно большими окнами впечатляло, внушая какое-то тревожное благоговение, и Агафье стало страшно заходить внутрь, а все-таки выбора не было: вот уже несколько лет она ничего не знала о Семене Новикове, и если хотела найти его, то искать его следовало прежде всего в самом НКВД.

Подталкиваемая колким морозом, она сделала несколько шагов ко входу, но ноги ее словно вросли в заснеженную мостовую. Впервые в жизни она поняла, что совершила ошибку. Все это путешествие, долгий путь в поезде, на перекладных, в мороз и вьюгу, бессонные ночи, плохая еда, усталость, родители, сестра, дети, которые провожали ее с такой бессмысленной надеждой во взглядах. Да, Агафья только что совершила открытие про себя, открытие, которое уничтожит и ее, и Гаврилу: она была неспособна совершить задуманное. Ноги не слушались, тело окаменело. Какая трусость, какая неспособность постоять за семью! Что же было бы с ней, окажись она на поле боя? Последняя мысль, непонятно как родившаяся в уме, для чего родившаяся, – мысль, смехотворная для женщины, вдруг всколыхнула в ней какое-то примитивное бесстрашие, и ноги ее пошли сами по себе. Для дела она справится со всем, даже с такой сложной встречей, даже с собственными, обуревавшими ее, словно камнепады, чувствами. Вот Агафья была уже у входа, вот рука ее потянулась к дверной ручке…

Вдруг дверь сама распахнулась, чуть не ударив ее, но она вовремя сделала шаг назад и пропустила выходивших из нее троих мужчин. Все они были в форме: в однобортных пальто, на головах их были зимние шлемы-буденовки из темно-серого полугрубого сукна с пятиконечной звездой из приборного сукна. Они о чем-то весело говорили, и каждый из них останавливался на мгновение и с каким-то изумлением взирал на Агафью, на ее милое и необыкновенно большеглазое лицо под белым пуховым платком, но тут же продолжал двигаться, то и дело снова оглядываясь, чтобы бросить еще один изумленный взгляд на нее. Были это крепкие статные мужчины с