Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Что?

– Ты сама хотела стать и комсомолкой, и вступить в партию… да вот не вышло.

И снова холодом повеяло от его самонадеянного голоса, и Арина почувствовала, как сильна в нем была столь редкая в молодых юношеская жестокость к тем, кто старше, к тем, у кого судьба не сложилась так, как они желали. Он, верно, про себя думал, что уж он добьется намеченных целей, и это было всего важнее, важнее даже того, что, полагая так, а главное, высказываясь так, он ранил не чьи-нибудь, а ее, сестры, чувства, которая действительно в закоулках самых сокровенных дум своих видела в нем себя и страдала от этого.

– Да, – сказала Арина задумчиво, ей стало как-то зябко и неловко с ним, захотелось поскорее уйти в дом, к Федору. – А все-таки нынче уже ничего из этого не имеет значения. Вклад каждого человека ценен, будь он землепашцем, рабочим, учителем или политработником, и оценивается государством по достоинству.

Сказав это, Арина пошла в дом, избегая взгляда брата, и тем более его острот, через которые он в последнее время любил выпячивать свои способности, на поверку не превышавшие талантов старшей сестры, бывшей в школе и отличницей, и умницей, и любимицей учителей. Но не успел Емельян зайти в избу, как дверь с улицы в сени отворилась, и на пороге показалась Анечка. Большие глаза ее, казалось, распростерлись на пол-лица, в них запечатлелся такой странный испуг, как будто смешанный с чувством вины. Арина тут же сделала шаг назад в сени и закрыла за собой дверь.

– Что случилось, Аня? – спросил Емельян. – Почему ты не в избе была?

В полутьме сквозь окно острыми лучами проникал бездушный ледяной лунный свет. Страшное подозрение разлилось в воздухе, пока Аня искала нужные слова.

– Я была… с Никитой…

Арина вскрикнула и тут же прижала ладони к губам, уверенная, что угадала причину ужаса племянницы; в эту минуту, словно по мановению, из избы вышли, скрипя дверью, Ольга и Василий, как будто родительское сердце подсказало им выйти.

– Аня, да что же с тобой? – сказала Арина и бросила взгляд на брата. – Емельян, выйди, разговор у нас женский…

– Да нет же, не прогоняйте никого, это дело общее, – перебила ее Аня, которая наконец набралась сил сообщить им то страшное, что случилось сегодня.

В этот день, когда все были заняты проводами Емельяна, Аня и Никита встретились на задах, долго гуляли вместе по окружной дороге между пахотными полями и картофельными, которые все теперь были землистыми, еще не покрытыми пушком зелени, спускались к реке в низину, поднимались вверх. В вечернем небе облака подсвечивались бледно-розовым, и этот же нежный оттенок расплывался по небу широкими мазками, обещавшими светлое будущее и легкую, полную счастья и открытий жизнь. Как изящны были ветви берез и лип, дубов и кленов с их набухающими крохотными шариками почек, взмывающие вверх и тянущиеся к облакам, – неровные, затаившие в себе начало новой жизни.

Никита и Аня были влюблены, но влюбленность эта казалась им самим более надуманной, чем необходимой, важность ее как будто принижалась в сравнении с важностью учебы и выбора профессии, благоденствия колхоза, Косогорья и всей страны – это было так странно, думать бы им только о любви, мечтать о романтике, но другие мечты вытесняли прежние. Оттого они чаще молчали, чем говорили, стесняясь друг друга, стесняясь самих себя: им хотелось бурной деятельности, но вдвоем им было нечего делать, и даже поход в сельский клуб казался избавлением от смущения и какой-то странной скуки, которая воцарялась между ними, когда они были одни. Взросление обещало, что во всем появится смысл и объяснение, но отчего-то ни то ни другое все не приходило, а они так ждали этого.

Где-то вдали они увидели двух мальчишек, бегущих по дороге в их сторону. Пыль поднималась от их ног небольшими столбами, застывая в косых лучах заходящего солнца. Никита и Аня озадаченно посмотрели друг на друга: те двое бежали не куда-нибудь, а точно к ним. На лице Никиты, во всегда веселых, будто смеющихся прищуренных глазах застыло едва заметное удивление.

– Вы наперегонки гоняетесь? – спросил Никита, когда мальчишки подбежали. Они согнулись пополам, упершись ладонями в колени и тяжело дышали, жадно глотая воздух. Один из них потерял кепку, и были хорошо видны белые, выжженные на солнце тонкие волосы, а второй был по-смешному лопоухим и напоминал отца Ани, Василия.

– Нет, мы к вам.

– У нас вести недобрые.

– Какие такие вести?

– Да просто мы играли, – начал лопоухий мальчик, – близ милицейского участка, мы там часто хулиганим, там около реки кусты черемухи, и я на спор спрятался в кустах, он за мной, я от него, там под окнами очутился… подслушал разговор…

– В общем, – перебил друга второй мальчик со светлыми волосами, – милиционер получил наряд, идет арестовывать батюшку Михаила.

Аня и Никита обменялись тяжелыми взглядами; оба они почувствовали, словно кто-то содрал с них грубым порывом всю одежду вместе с младенческой кожей, в одно мгновение заставив их повзрослеть: настоящая жизнь внезапно пробилась сквозь пелену детства.

– Что делать будете? – спросил один из мальчишек.

– Что делать… спасать будем… – пробормотал Никита. – Аня, я домой, к отцу.

– Я с тобой.

– Не надо.

– Нет-нет, я тебя не оставлю.

– Я побегу.

– Я тоже.

Казалось, они говорили несколько минут, а на деле прошел только миг, и вот они уже бежали со всех ног домой, к отцу Михаилу и его большому семейству. То, чего батюшка боялся еще много лет назад, наконец настигло его, и он, как неблагонадежный элемент, должен был пасть под катком репрессий. Но почему именно теперь? Ведь церковь его не закрывали, с советской властью он ладил, пользовался безмерным уважением и доверием прихожан. Что изменилось, что?

Дома отец помогал жене укладывать младших детей спать: те разбушевались, и они отвели их по разным комнатам, где рассказывали им былины и сказки. Темнело уже поздно, и свет мешал детям уснуть. Отец Михаил, сам по себе смешливый человек, любивший иной раз и пошутить, был мягким родителем, что было так не согласно его сану, а жена его, несмотря на то что была маленькой и худенькой сухой женщиной, наоборот, имела нрав чересчур крутой, и все-таки вместе у них не получалось держать детей в строгости.

– Папа, разговор есть, – сказал Никита, заглянув в дальнюю горницу.

И под шум двух младших братьев, которые тут же воспользовались тем, что за ними никто не следил, и стали кричать, ссориться и толкаться,