Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Она, не понимая смысла его вопроса и столь навязчивого вмешательства в ее личную жизнь, только кивнула.

– Знаете ли, супруга моя с приемной дочерью в мае уедет на все лето в Абхазию, у нас так заведено. Дочь ее имеет здоровье слабое, ей требуется морской воздух.

Агафье показалось, что у нее кружится голова, но она сделала усилие над собой и устояла. «Что он такое говорит?» – пронеслось в уме.

– А теперь я собираюсь отправиться на несколько дней на дачу, пока снега не сошли, потом, знаете ли, на нее трудно добраться в половодье. Вы не подумайте, что я сумасшедший, дача капитальная, зимняя, это такой хороший русский дом, когда затопишь – настоящий рай. Мы с вами, Агафья Павловна, мало знаем друг друга, а это надобно исправлять. Женщина такой редкой красоты…

И тут Агафья сразу все поняла: он мог более ничего не произносить, все намеки его не оставляли возможности к другому истолкованию их. Но что же было делать? Вспылить? Ударить его? Не навлечет ли она беду на Гаврилу и своих же родителей, детей? Нужно было терпеть, нужно было притворяться, что она ничего не понимает. «Буду Дунькой, всего вернее», – решила про себя Агафья. Глупая улыбка растянулась на ее лице машинально, без ее ведома. Приободренный этой улыбкой, Ларчиков пустился в разнос:

– Поверите ли, когда вы в первый раз пришли, я не хотел вас принимать и вовсе, думал, к чему слушать чьи-то унижения и мольбы. Но лишь только вы вошли в мой кабинет, как я понял, что само провидение заставило меня пустить вас. Ваши глаза… просто огромные… верите ли… никогда я не видывал таких глаз прежде… Это же настоящие звезды…

Он говорил очень долго про ее глаза, но смотрел на ее большую сверхженственную грудь, которую не могла скрыть толстая вязаная кофта, и Агафья, пылая от досады, все это терпела, только кивала и не знала, как теперь отделаться от него. Слова с трудом пробивались сквозь пелену стыда, неловкости, отчаяния за Гаврилу, а главное, нарастающей в ней ненависти к этому лживому человеку, который – теперь она не сомневалась в том – был повинен в аресте мужа и его страшном приговоре.

– Уж так много времени, – пролепетала она, – у меня вечерняя школа и литературный кружок, люди соберутся, а меня нет. Я должна бежать.

Она начала пятиться, а Ларчиков, казалось, не слышал ее и все что-то говорил. Тогда она повторила те же слова, и он наконец прервал свою неуклюжую серенаду.

– Подождите, Агафья Павловна, какая вечерняя школа? Она подождет, ведь речь всего о нескольких минутах.

– Право, мне нужно было еще десять минут как бежать от вас, я и так опаздываю…

– Да дайте же мне договорить…

– Я вам так благодарна за вашу заботу о муже моем…

– Обещайте, что зайдете ко мне на этой неделе, я узнаю о вашем супруге подробнее и доложу вам…

– Буду вам благодарна.

– Так вы зайдете?

– Непременно!

– Я буду очень ждать…

Агафья бежала вниз по лестницам, не помня себя от угара, не помня, как в кабинете секретаря схватила шубу и шаль, как выскочила на мороз, не одевшись. Пылая, она стала быстро застегивать овчинную шубу, наматывать на тугие косы шаль. Уже скоро Агафья шла домой, и ей все казалось, что в первый раз в жизни она, привыкшая к советским людям, столкнулась с такой нечеловеческой подлостью. Сколь низок был тот никчемный человек в старинном кабинете здания заводоуправления, желавший только осквернять, пьянствовать, прелюбодействовать, уничтожать неповинных людей и ненавидеть родную землю! Сколь он был жалок, сколь неизмеримо мелок, и это чудовищное сопоставление разверстывало перед глазами какую-то бездонную пропасть, черную дыру Вселенной, которая все это время была у них здесь, прямо под сердцем, но которую они, честные и порядочные, строители социалистического мира, как будто бы не видели. Но от того, что они не видели ее, она не переставала существовать. О, если только они ослабнут в этой борьбе, эти черные лопасти поглотят их. Как же дальновиден, как бесконечно прав был Гаврила в тот последний вечер, когда доверил ей свои сокровенные, казавшиеся ей тогда фантастическими, надуманными мысли.

Снег скрипел под валенками, яхонтами блестели кристаллы на насте, переливаясь на вдруг выступившем из-за облаков солнце, и что ни шаг – то брызгали в глаза бриллианты тысячами огней. Дым печных труб клубился на лазури, пока не тонул в тучах, наполняя легкие приятным теплым запахом. Город их так хорошо виднелся с вершины холма, весь как на ладони: тихий, спокойный, быстро растущий, – и казалось, что только у одной Агафьи разрывалось сердце от безысходности, от непонимания, что делать дальше и как смириться со злосчастной судьбой, которая однажды отвела свой удар, чтобы затем все-таки догнать ее семью.

Поздно вечером, когда Агафья вернулась из школы, дети уже спали, в горницах не горел свет, в одной только комнате блестела керосиновая лампа, а за столом, сутулясь, сидели мрачные родители.

На лица их ложились некрасивые тени от приглушенного света. Странным веселым треском наполняла комнату небольшая затопленная печь.

– Агафья, есть разговор у меня к тебе, – сказал Павел и начал кашлять.

Она сняла шубу, повесила на крючок и подошла к столу, за которым сидели родители. Мрачное лицо ее стало почти злым от напряжения и нового испуга; ей казалось, что разговор этот мог быть только о плохом, о чем-то тяжком, еще более усугубляющем их положение, которое и без того казалось беспросветным.

– Что случилось? – спросила она, не усевшись на лавку у стола, а оставшись стоять перед родителями.

Тамара округлила глаза и смотрела на мужа в ожидании: и она не знала, что он задумал.

– Нет смысла ходить к этому директору, – сказал Павел, – мне сегодня товарищи из цеха сказали его фамилию. Ты не помнишь его, а я помню.

– Ларчиков Антон Яковлевич, – раздался ледяной голос Агафьи. Та ненависть, что сквозила в ее голосе, была обращена не к отцу, а к мучителю ее мужа, оттого само имя его она произносила как приговор.

– Стало быть, знаешь уже все.

– Имела несчастье сегодня узнать.

Павел внимательно посмотрел на дочь, а затем уперся подбородком в кулак, опустив взор на стол. Решив, что это было все, что он хотел сказать, дочь повернулась и хотела было пойти к умывальнику, но Павел встрепенулся.

– Три года тому назад, когда я ездил за Нюрой, – начал