Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Я говорю, – сказала Тамара громче и подняла на дочь глаза, одновременно безжизненные и преисполненные какой-то неисчерпаемой злости, – это все ваша советская власть!

– Мама, перестань… – Агафья тут же пожалела, что заговорила. Но как было не заговорить, как было обойти стороной эту тему, которая одна теперь была вся их жизнь, весь их смысл? Небольшая комната, где стояла печь и стол с лавками, показалась ей невыносимо темной, маленькой, сжатой, она почувствовала, что задыхается от духоты.

– Что «перестань»? Что? – продолжила с ненавистью Тамара. – Я сколько говорила, эта власть не от Бога, а от черта… За Филиппка кому мне спасибо сказать, кому в ноги кланяться? Мать родную не захотел знать! Да с чего бы? Если его бросили, как щенка, на чужих людей… Кому, скажи мне, Агафья, сказать спасибо за Филиппка, кому в ноги пасть? Укажи, коли ты такая умная…

В ее словах было столько горечи, ехидства, несправедливого упрека и одновременно столько правды, что у Агафьи живо предстала перед глазами сцена, когда Тамара, терзаемая бесконечными сомнениями, вынуждена была признать свое поражение и отнять от себя грудного ребенка, пылающего жаром. Мать как будто проткнула ее ножом в самое нутро, и слова высохли на губах, как и доводы. Сначала Филиппок, теперь Гаврила – такое невозможно было снести, будучи в здравом уме и трезвой памяти. Страшное удушье все больше охватывало Агафью, ноздри ее с шумом трепетали, грудь высоко вздымалась, в глазах темнело, пока она не выдержала и не ринулась прочь из дома, на крыльцо, чтобы сделать глоток свежего воздуха, иначе – она знала – она потеряет сознание.

Агафье показалось, что прошел всего миг, пока она дышала, упершись рукой в наличник двери, чтобы не пошатнуться и не упасть с высокого крыльца, а прошло несколько минут. Дыхание ее белой дымкой рассеивалось в чистом морозном воздухе. Тысячи маленьких ножей впивались в кожу ног и бедер, но ей все равно было душно и даже жарко. Вдруг дверь распахнулась, и Тамара почему-то с запозданием нагнала ее и принялась бранить, словно перекладывая всю вину за случившееся на нее. И мать также не замечала лютого мороза.

– А теперь сына моего, которого взрастила как родного… Гаврилу, свет очей моих, арестовали – и на этап!

Сказав это, Тамара не выдержала и заревела, стала вытирать подолом фартука слезы на некрасивом от всхлипываний лице. Агафья же, закрыв глаза, так и опираясь на наличник, сначала долго молчала. Что могла она сказать? Разве мать была не права? Ведь потеряли они Филиппка, потеряли и Гаврилу. Эта мысль теперь обжигала ее ледяным пламенем, как свирепый мороз, вонзающийся в кожу и носоглотку. Но если бы она признала правоту Тамары, то ей сейчас же пойти и удавиться, потому что все будет осквернено и исковеркано. Признать – и дело с концом. Признать. Признать. А если не признать… то ей жить и жить, стараться, и стремиться, и верить, что все поправимо, и все стерпится.

Сама не зная как, но Агафья нашла в себе силы ответить:

– Его оправдают, – голос ее звучал хрипло и тихо и был как будто не ее, а чей-то чужой, провидческий голос. – Быть того не может, чтобы это было окончательно. Советская власть дала нам все…

– Да что все-то? Только и сделала, что отняла, жили как купцы…

– Она дала нам фабрики, заводы, электростанции, школы, детские сады, санатории… да не в этом дело!

Агафья открыла глаза и так по-особенному, проникновенно-пронзительно глянула на разгневанную мать, а затем вновь прикрыла веки. «Да, – подумала она, я уже слишком стара, чтобы грезить о счастье для одной себя и своей семьи, чтобы ценить это счастье превыше всего света. В семнадцать лет я могла так мыслить, но теперь другое… Все лишено смысла, если перестать верить: даже дети, материнство – все станет бесцветным, если отречься от мечты. Но как донести это до ее темного, наглухо заколоченного ума? Тут нужно что-то простое, осязаемое, иначе не поймет…» И Агафья, с трудом подбирая слова, заговорила сквозь колкий дымчатый мороз:

– Я учу детей в школе тому, чтобы они были лучше и умнее нас. Я говорю им: дерзайте, и у вас все получится. Я говорю им: старайтесь, и вы сдвинете горы. Я говорю им: будьте добры и помните, что не люди живут ради вас, а вы живете ради людей, и тогда не успеете оглянуться – как вы будете жить в коммунистическом обществе. От воспитания детей зависит будущее страны, а советская власть дала нам возможность воспитать целые поколения детей совсем иными, отличными от нас. Когда-нибудь, когда не станет ни нас, ни тех, кто помнил нас, люди будущего оглянутся вокруг и не увидят людей пошлых и низких. Нищета духа и разума навсегда уйдет в прошлое. И все это воплощается в жизнь… здесь, на нашей земле, прямо сейчас… Россия двадцать девятого года и Россия сегодня – это две разные страны… Только дурак не заметит этого… Так скажи мне, кем мы будем, если позволим… из-за первой же неудачи отречься от всего этого?.. Знаешь что? Я пойду сегодня к директору завода снова.

Агафья вдруг расправила плечи, открыла глаза и, бросив на мать упрямый и воинственный взгляд, прошла в дом. Но и там Тамара догнала ее и принялась бранить.

– Ходи, ходи! – упрекала она Агафью. Дочь была убежденной коммунисткой, как и Гаврила, и если раньше они с Павлом это терпели в них, то теперь терпеть не было мочи. Туманные и юношеские, как ей казалось, слова дочери о советской власти она не понимала и оттого будто не слышала ее. Правда заключалась в том, что Тамара уже давно умела слышать только себя, ни с чем внутренне не соглашалась и только отмалчивалась, а теперь настал час говорить, и она скажет все. – Да все без толку будет!

Послышался шум в сенях, кто-то раздевался, и вскоре дверь в избу отворилась: это пришел на обед Павел. Лицо его было встревоженным и каким-то обездоленным, он, казалось, был без памяти, смотрел на женщин, но не видел их, взгляд блуждал, ни на ком не останавливаясь.

– Слышали вести? – спросил он.

– Про Гаврилу?

Он кивнул.

– Да. Я иду к Ларчикову.

– Бесполезно это! – воскликнула Тамара.

– А я все равно пойду! – в тон ей вскричала Агафья. – Мне жизни не будет, если не добьюсь его освобождения.

Она бросила отчаянный взгляд на отца, но он молчал, и лицо его, странно пустое, как будто не обремененное чувствами, ничего не выражало. Казалось, он был в