Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

А теперь Глушков Олег Иванович был арестован, как и многие другие инженеры и руководители завода. Про вновь назначенного директора завода Агафья не знала ничего – даже имени его не знала. Известно было только то, что он был не с самого завода, а был назначен с другого предприятия. Мог ли он заступиться за Гаврилу, почти не зная его? Сам ее поход сюда казался ей опрометчивым поступком, но в необходимости такого поступка ее убедили рабочие, товарищи Гаврилы, отец. Они были убеждены, что, если заручиться поддержкой директора, они добьются того, чтобы с Гаврилы, находящегося под следствием, сняли обвинения.

Агафья зашла в здание через главный вход, объяснила охраннику, к кому ей нужно было попасть, и он велел ей идти на второй этаж. В светлом красивом помещении она увидела белые арки с лепниной, а за ними – парадную дубовую лестницу, раздваивающуюся на середине, низкие дубовые двери на этажах, почувствовала тревожный запах старины и сырости, и такое тягостное, недоброе предчувствие сковало сердце, что она готова была убежать отсюда, лишь бы не терпеть невыносимого своего положения. Однако бегство было бы еще нестерпимее: жить и знать, что Гаврила в заключении, неважно ест, плохо спит, что его допрашивают, быть может, причиняют ему боль, – это было так тяжко, что она готова была прирасти к полу, но не уйти, пока не выполнит задуманное.

У двери кабинета директора завода она прочла: «Ларчиков А. Я.» Что-то знакомое возмутилось в памяти: отголоски иных лет, иных времен – она стала судорожно перебирать в памяти высокопоставленных лиц, о которых читала в газетах, имена знакомых инженеров, конструкторов, коммунистов, но память ее оказалась глуха. За последние несколько лет жизнь их так круто перевернулась, что она не могла вспомнить этого имени. Потому она просто постучалась, секретарь провела ее к директору. Там в просторном кабинете со старинной дореволюционной мебелью взгляду ее предстал человек с большой, прореженной серебром гривой, в очках, с мутным взглядом, худой, невысокий, весь какой-то неопрятный, одетый в пиджак не по размеру.

Что-то знакомое было в неряшливых чертах его, в пышной спутанной шевелюре, рваной бородке, которые так и хотелось взять и постричь, подровнять, вымыть; в засаленном пиджаке, который так и манило выкинуть и заказать вместо него у портного новый, да по размеру, но Агафья не могла вспомнить этого человека. Взгляд его был острым, но добрым, сияющим, казалось, он обрадовался, когда она вошла в кабинет.

– Как вы говорите, супруга Ермолина?

– Да, это я.

– Как вас зовут?

– Агафья Павловна.

– Агафья Павловна, я здесь не так давно, так сказать, но о вашем супруге наслышан, о нем говорят только хорошее, положительный человек. Посему искренне надеюсь, что обвинения против него не подтвердятся.

– Но Антон Яковлевич, может быть, можно как-то помочь?

– В каком смысле?

Агафья сбилась; его непонимание показалось ей странным, но она тут же в уме списала свои сомнения на чудаковатость Ларчикова, это ее успокоило, и она продолжила:

– Может быть, можно что-то сделать, написать товарищу Сталину, вот у меня есть письма товарищей мужа, рабочих, сослуживцев. – И она достала из кармана большой сверток писем.

– Письма? – удивительно, но Ларчиков застыл на мгновение, а затем, что-то переосмыслив, вдруг воодушевился. – Да, это будет очень кстати. Знаете, как поступим? Я сам напишу Сталину, приложу все эти письма к своей просьбе отнестись внимательно к его делу. Уверен, что поддержка подчиненных – это самое важное. Вот если бы за начальника цеха никто не заступился, то это было бы совсем другое, это бы уже прямо указывало на правомерность обвинений…

– И я так думаю, если бы что-то было не так, люди бы не заступались за своего руководителя.

– Конечно, Агафья Павловна. Скажите, где вы теперь живете, на квартире?

– У нас свой дом.

– Вы одна там живете?

– Нет, с детьми и с родителями.

Ларчиков опять замер на мгновение, уголки его тонких, чуть вывернутых вовнутрь губ едва заметно покривились, как будто неодобрительно, и в глазах сверкнуло что-то неявное, недовольное, но все это произошло так быстро и так быстро сменилось какой-то необычной воодушевленностью, которая все время посещения переполняла Ларчикова, что Агафья ничего не разобрала.

– Может быть, вам требуется материальная помощь? Как вы теперь будете? Да еще с детьми, должно быть, маленькими?

Этот вопрос окончательно сбил Агафью с толку. Она была женой человека под следствием, как бы он мог бы добиться для нее материальной помощи? Вряд ли это было возможно, и он наверняка знал об этом; так зачем предлагал?

– Что вы! У нас все в порядке. Я работаю, отец работает, мы справляемся, ни на что не жалуемся. – Она не обманывала Ларчикова: после увольнения Павел действительно довольно скоро устроился на другую работу.

– Что же вы не отделились от родителей, ведь вам, должно быть, тесно с ними?

– Нет-нет, в тесноте, да не в обиде. Родители помогают с детьми. К тому же мне было бы совестно улучшать свои жилищные условия, когда большинство рабочих живут в комнатах.

– Это вы напрасно, Агафья Павловна. Все-таки постепенно жилищное положение улучшается у всех, у рабочих в первую очередь, а чем ваша семья хуже? В общем, как только все утрясется, я лично займусь этим вопросом.

– Ну что вы, Антон Яковлевич, мне главное только, чтобы справедливость восторжествовала, о большем не смею и просить… Я уверена, что это ошибка…

– Не сомневаюсь, что так и есть. – Он вдруг так крепко сжал ее ладони, что Агафья просияла; казалось, он был убежден в своих словах.

Стоит ли говорить, что после этой задушевной беседы с новоиспеченным директором завода Агафья летела домой, окрыленная надеждой. Она была уверена, что Ларчиков был хорошим, даже отличным человеком, который непременно заступится за Гаврилу, ведь он даже порывался помочь им улучшить жилищные условия, так внимательно расспрашивал про ее семью… Если бы ему была безразлична судьба Ермолиных, разве стал бы он ее слушать, разве не выдворил бы ее под несущественным предлогом за дверь, сославшись на занятость или невозможность выслушать ее? Нет, его учтивость и любезность непременно что-нибудь да значили, его заступничество обязательно поможет любимому, ведь он и без того был не виноват!

Она и не поняла, как очутилась дома, где ее ждала мрачная мать и грустные от всеобщего невнимания к себе дети.

Но вот странность: стоило ей прийти домой, как Агафью окутало какое-то ощущение беспомощности, приземленности, безвыходности, и ей уже стало чудиться в ее посещении что-то неестественное, что-то неправильное, дурное; да, верно, во всем ее разговоре с Ларчиковым было что-то дурное,